Я встаю у фальшборта и провожаю взглядом шлюпку, когда она отваливает к молу. Мокрый канат с шорохом уходит через планширь; я носком сапога отвожу его петлю от прохода, пока та не затянулась вокруг чьей-нибудь ноги. Вода с каната остаётся на досках чёрной извилистой полосой. На крене подошва едет по ней, и приходится держаться предплечьем за холодное железо: ладонями хвататься нельзя, бинты уже намокли по краям и саднят при каждом сгибе пальцев.

Когда шлюпка возвращается, на месте пустых банок лежат носилки. Снизу подают раму, сверху её надо поймать раньше, чем борт уйдёт от шлюпки, перетащить через планширь и сразу освободить проход. Мы принимаем одни носилки, слышим, как ремни скрипят под тяжестью, передаём их дальше и слушаем, как плеск вёсел уходит под бортом. Несколько ударов уключин — и шлюпка уже у мола; несколько вдохов — и она идёт обратно.

На следующем возвращении всё повторяется, только руки под каждым ремнём начинают подрагивать раньше. Ноги на качке запаздывают на полшага: палуба уже уходит, а колени ещё держат прежний наклон. Один раз я ставлю сапог мимо упора и успеваю перенести вес на другую ногу лишь потому, что Ковтун толкает меня плечом к борту. Носилки проходят. Раненый даже не замечает, что его едва не приложили рамой о планширь, а у меня под гимнастёркой холодеет спина.

После этого рейсы слипаются. Лиц я уже не удерживаю, помню только, где надо было придержать голову, где поднять разбитую ногу, где не дать свеситься руке. Я перестаю понимать, какой это рейс.

Счёт возвращается, когда Ковтун суёт мне в лицо четыре растопыренных пальца.

— Четвёртый рейс с рассвета, — он не убирает руку, пока я не заставляю себя пересчитать его пальцы. Потом той же рукой упирается мне в грудь, не пуская к борту. — Ты на каждом лезешь к нижнему краю. Поменяйся со мной.

— У тебя руки целые — основной вес твой, — я отвожу его запястье локтем и делаю шаг к планширю. — Внизу раму поведёт, там нужен второй.

— Второй нужен на ногах, — Ковтун ставит сапог поперёк прохода. — А у тебя они подкашиваются.

— Это палуба уходит, — я пробую обойти его со стороны люка, но он сдвигается вместе со мной.

— Палуба под всеми уходит одинаково. — Ковтун проводит по мокрому следу носком сапога, от петли каната до того места, где меня повело, и оставляет ногу в конце этой борозды. — Встань у люка, принимай верхний конец. Там хоть пятиться не надо.

— Он прав, — санитар зубами отрывает конец бинта, прижимает его к чужому запястью и только тогда показывает локтем на люк. — Следующего принимаешь сверху и остаёшься здесь. Руки твои я уже видел; ещё колени мне не подкладывай.

— Здесь узко, — я оглядываю проход между люком и переборкой. Двоим разминуться негде, а отдавать нижний край всё равно что признать: ещё один подъём я могу испортить.

— Поэтому будешь говорить, кому куда ставить ногу, — санитар затягивает узел и хлопает перевязанного по предплечью, освобождая место следующему. — Для этого ты сейчас годишься лучше, чем для тяжести. Спор окончен.

Сапог из прохода уходит не сразу. Ковтун убирает его, когда я уже стою у люка и пробую упор: пятка входит в комингс, дрожь в бёдрах отпускает через несколько вдохов. Облегчение получается злым — тело довольно, что его отстранили, а я считаю это поражением.

Правота стоит дороже, чем я думал, когда её выговаривал. Место у люка я знаю лучше всех на палубе: отсюда видно и шлюпку, и проход, и куда чья нога пойдёт на крене. Прежде это называлось мостиком. Теперь это называется — тебя убрали от тяжести, потому что тяжесть ты уронишь.

Шлюпка ударяется привальным брусом о борт. Дерево гулко отвечает дереву, удар проходит мне в пятки. Снизу поднимают носилки, на которых сидит пожилой красноармеец с окровавленной штаниной. Обеими руками он держится за деревянную раму и при каждом провале шлюпки тянет её на себя, словно носилки принадлежат ему и мы собираемся их отнять. Раненая нога вытянута вдоль борта; сапог упирается носком под банку.

— Лечь надо, — Ковтун упирается коленом в планширь и тянется к верхнему концу рамы. — Стоя тебя примем, сидя застрянешь.

— Лягу — не встану, — красноармеец ещё крепче берётся за раму; костяшки проступают белыми буграми. — Я сюда сидя доехал и дальше сидя поеду. Вы поднимайте.

— Через борт сидя не пройдёшь, — Ковтун пробует приподнять раму на ладонь. Красноармеец отклоняется назад, удерживая свой вес в шлюпке, и край уходит обратно вниз. — Видишь? Раньше тебя затылок пройдёт.

— А ты меня боком, — раненый разворачивает плечо к борту, но сапог под банкой остаётся на месте.

— Тебе ногу качнёт. Развернём корпус — голень останется.

— Нога моя, сам придержу, — он дёргает раму к себе и тут же втягивает воздух: от этого движения окровавленная ткань на икре натягивается.

Бондарь перегибается через планширь, а я держу его сзади за ремень: на очередном крене его сапоги отрываются пятками от палубы.

— Куда ранен? — Спорить он не мешает и не слушает, взгляд уже идёт вдоль ноги раненого.

— Икра. Навылет, кажется, — тот отвечает ему, но смотрит на Ковтуна: следит, чтобы носилки опять не подняли без его согласия.

— Стопа тёплая? Пальцы чувствуешь?

— В сапоге откуда знать? — красноармеец сердито шевелит коленом, проверяя ногу целиком, и снова морщится.

— Коленом мне не доказывай. Пальцами шевели.

Носок сапога двигается, сначала едва заметно, затем ещё раз. Подошва скребёт по слани. Взгляд уходит с ноги на лицо раненого — искать там больше нечего, — и у меня между лопаток отпускает: стопа слушается, значит, ногу мы ещё не потеряли.

— Шевелятся, — красноармеец успевает разглядеть, куда ушёл свет. — Вот и поднимайте.

— Тогда ложись, — санитар прижимает верх носилок, не давая их сдвинуть. — На счёт поднимем, ногу держит отдельный человек. Сидя оставлю тебя на молу.

— Мне там на молу сказали сидеть, — красноармеец дёргает подбородком за плечо, к берегу, будто оттуда ещё могут подтвердить приказ.

— Тебя отправили к корабельному санитару. Теперь я сказал лечь. — Он заносит ладонь над плечом раненого и там останавливает, не касаясь. — Сам ляжешь или будем укладывать на качке?

Красноармеец оглядывает нас по очереди. Шлюпка успевает подняться и провалиться ещё дважды, прежде чем он разжимает побелевшие пальцы на раме. Ложится медленно, сперва на локти, потом опускает плечи. Раненую ногу оставляет на весу, живот у него дрожит от усилия, пока снизу не принимают пятку.

— Командиры нашлись, — говорит он уже лёжа и тут же пробует приподнять голову, чтобы видеть, что делают с ногой.

— Вот теперь похож на живого, — Ковтун подсовывает ему под поясницу свёрнутый конец ремня и весом плеча укладывает его обратно. — Голову положи. Ругайся дальше, нам легче нести.

— Ногу кто держит?

— Я возьму, — гребец в шлюпке подводит обе руки под сапог, готовясь принять его вес.

— Не за сапог, — санитар останавливает его руки у самого голенища. — Ладонь под пятку, вторая под колено. Поднимаем носилки отдельно, ногу ведёшь вместе с ними. Колено выше рамы не задирай.

— Понял. Пятка и колено.

— Верхний край пошёл! — Ковтун берёт раму снизу двумя руками.

Мы поднимаем раму до планширя. Я держу верхний конец, прижав локоть к рёбрам; дерево давит через бинт в основание пальцев, и каждый толчок отзывается под ногтями. Рама уже ложится краем на железо — половина пути пройдена, вес можно на миг отдать борту. В этот миг корабль качается наружу. Шлюпка уходит вниз, люди снизу продолжают поднимать, и носилки ведёт винтом.

— Мой край ниже! — Он не тянет его вверх, держит на той высоте, где застал крен.

— Не поднимай рывком, — я приседаю, сбрасывая высоту со своей стороны. Комингс упирается под коленную чашечку, зато рама перестаёт скручиваться. — Я опускаю свой. Ровно?

— Ещё палец, — он подаёт свой край вниз на этот самый палец, не отрывая от него взгляда.

— Теперь?

— Ровно. Перехват!

Рама выходит из винта, и это моё: я угадал, куда её поведёт, за полсекунды до того, как повело. За полсекунды я успел приседанием отдать высоту — и за те же полсекунды основание пальцев проехало по дереву на палец вниз. Марля сдвинулась вместе с кожей. Теперь дерево лежит не на бинте, а на том, что бинт закрывал, и держать надо ещё до палубы.