— Потому что у меня нет фамилии, как у них? — шепчу. — Потому что моя мать не сидит в советах директоров? Потому что у нас в роду не было шелковых салфеток и фамильного серебра?

— Потому что ты живая, — вдруг сказала Галина тихо. — А им нужны были мертвые внутри.

Мы с Леоном одновременно повернулись к ней.

Она стояла у окна, сложив руки на груди, и лицо у нее было такое уставшее, будто весь этот мир ей давно осточертел.

— Простите, продолжайте, — сказала она и отвернулась.

У меня внутри стало еще холоднее.

— И ты решил, что проще сломать меня, чем их? — спросила я.

— Я решил, что смогу пройти через это быстро и вернуть все назад.

— Быстро? — засмеялась я. — Быстро — это сколько, Леон? До родов? После? Когда наша дочь впервые скажет “папа” не тебе?

Он дернулся, будто я ударила.

Да. Хорошо. Пусть чувствует.

— План летел к черту с самого начала, — сказал он уже глухо. — Но тогда я еще думал, что контролирую процесс.

— А потом появилась Галина Дерезина.

— Да.

— И ты с ней спал.

Он замолчал.

Мое сердце на секунду просто остановилось.

Я ведь знала. Знала уже. Но всякий раз, когда это произносилось вслух, меня резало заново, как по живому.

— Один раз, — сказал он.

Я вскочила так резко, что стул скрипнул по полу.

— Не смей! Не смей мне это так подавать, будто один раз — это почти ничего!

— Я не оправдываюсь!

— Еще как оправдываешься! Ты хочешь уложить свою измену в удобную формулу! Один раз. Случайно. Ничего не значит. Просто тело. Просто ошибка. Просто не ты! А знаешь, что это было для меня? Это был нож. В спину. В живот. В ребенка. Во все, что у нас было!

Голос сорвался, и я зажала рот ладонью.

Мне нельзя так нервничать. Нельзя. Но я уже не управляла собой.

Леон сделал шаг ко мне, и я выставила руку вперед.

— Не подходи.

Он остановился.

— Хорошо. Не подойду. Но выслушай до конца.

— Зачем? Чтобы потом я спала с мыслью, что ты не просто предал меня, а еще и “не хотел”?

— Затем, что я скажу тебе правду, даже если после этого ты меня возненавидишь окончательно.

Я смотрела на него сквозь пелену ярости и слез.

— А ты думаешь, я сейчас тебя обожаю?

— Нет, — тихо ответил он. — Но ты все еще меня любишь. И я это вижу. К сожалению для нас обоих.

Я закрыла глаза.

Потому что он был прав.

И именно это было самым унизительным.

---

Глава 10. Леон

Глава 10. Леон

Я понимал, что делаю ей больно каждым словом.

Но сейчас ложь добила бы нас быстрее.

Я смотрел на Мирославу и видел, как ее трясет. Как она держится за эту столешницу, будто только она и не дает ей рухнуть. Как она бледнеет, когда я произношу то, что нельзя уже затолкать обратно. И у меня внутри все рвало в клочья.

Я сам довел до этого. Сам.

— Я не собираюсь делать вид, будто ничего страшного не произошло, — сказал я как можно ровнее. — Не собираюсь просить тебя забыть. Не собираюсь говорить, что это ничего не значило и потому неважно. Это важно. И это моя вина.

Мира медленно опустила руку от лица. Щеки у нее были мокрые, но взгляд — ледяной.

— Тогда скажи мне одну вещь. Честно. Без твоих красивых схем. Без контроля. Без выгоды. Ты ее хотел?

Я знал, что этот вопрос будет.

И от него мне впервые стало по-настоящему стыдно. Не за факт. За ответ.

Потому что честный ответ был не тем, который спасает брак.

Я мог соврать. Мог сказать “нет”, и, возможно, прямо сейчас она бы даже захотела мне поверить. Но все уже зашло слишком далеко.

— Да, — сказал я.

Галина шумно выдохнула у окна.

Мирослава не шелохнулась. Только глаза потемнели так, что я понял: вот сейчас я теряю гораздо больше, чем все сделки и деньги последних лет.

— Давно? — спросила она.

— Не сразу. Постепенно.

Она кивнула. Один раз. Так, будто отмечала для себя очередную смертельную деталь.

— Значит, ты не просто сорвался.

— Нет.

— Ты хотел ее.

— Да.

— И спал со мной после этого.

Это уже не вопрос. Приговор.

Я сжал челюсти.

— Да.

Она развернулась так резко, что у меня дернулась рука. Я подумал, что ее сейчас вырвет или она заплачет, или начнет кричать. Но она просто отошла к мойке, вцепилась в край столешницы и уткнулась в темное окно.

Тонкая спина. Светлый трикотаж. Волосы, собранные на затылке. Округлый живот, в котором росла моя дочь.

Я хотел подойти. Развернуть. Упасть на колени. Прижать к себе. Но понимал, что сейчас любое прикосновение она воспримет как насилие.

— Какой же ты грязный, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Господи, какой же ты грязный. А я любила тебя, как ненормальная.

Я закрыл глаза.

Эти слова прошли по нервам наждаком.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты не знаешь, как это — быть беременной от мужчины, который лезет в другую женщину. Как потом вспоминать все ваши постельные слова и понимать, что ты не единственная в его теле, в его голове, в его запахе.

Я молчал. Потому что на это нечего было ответить.

— Ты ведь и сейчас ее хочешь? — спросила она вдруг.

Я открыл глаза.

— Нет.

Она резко обернулась.

— Не ври!

— Не вру.

— Ты только что признался, что хотел.

— Хотел. Тогда. Сейчас — нет.

Мира смотрела на меня с таким отвращением, что я почувствовал его физически.

— Ты думаешь, мне станет легче от того, что ты уже наигрался?

Вот сейчас я действительно не знал, как правильно. Любое слово звучало как оправдание. Любое молчание — как признание.

— Это не игра.

— Для тебя, может, и нет. А для меня мой брак превратили в помойку.

Я медленно подошел к столу и оперся о него ладонями. Чтобы не подойти к ней. Чтобы удержать себя.

— Я скажу еще раз. Я виноват. Полностью. И все, что ты сейчас обо мне думаешь — заслуженно. Но одно ты должна понять. Я не выбирал между тобой и Галиной. Никогда.

— Конечно. Ты выбрал себя.

Точно.

Больно.

По делу.

— Да, — ответил я. — И этим все испортил.

Мама наконец отошла от окна.

— Пожалуй, на этом вам обоим стоит замолчать на пять минут. Иначе из этой кухни кто-нибудь выйдет уже не с разбитым сердцем, а с больницей по новой.

Она была права.

Мира тяжело дышала. Я тоже. Воздух в комнате стал как стекло.

Я взял стакан, налил воды и молча поставил перед Мирославой. Она не посмотрела на меня, но спустя пару секунд все-таки сделала глоток.

Это движение почему-то добило меня сильнее ее крика.

Все, что у нас осталось, — это ее способность хотя бы взять от меня воду.

И то не факт, что надолго.

Я сел. Не потому что хотел. Потому что понял: если еще немного простою, то или подойду к ней, или разобью что-нибудь об стену.

— Я приехал не только признаться, — сказал я, когда тишина стала выносимой. — Есть еще кое-что.

Мира рассмеялась без капли веселья.

— Боже, а я-то думала, главная новость уже была.

— Галина беременна.

Это прозвучало вслух — и стало похоже на выстрел.

Мама закрыла глаза. Мирослава не моргнула.

Я видел, как медленно, страшно до нее доходит то, что я уже успел прожить в одиночку. Унижение. Отвращение. Бессилие. И тот особый вид боли, когда ты сам себе омерзителен.

— Срок? — спросила она неожиданно спокойно.

— Маленький. Несколько недель.

— Твой?

— Я не знаю.

Она кивнула. Снова этот ужасный, тихий кивок, как будто каждый мой ответ — очередной гвоздь в крышку.

— А ты хочешь, чтобы был не твой.

— Да.

— Даже не сомневаюсь.

— Мирослава…

— Нет, погоди. — Она выпрямилась. — Я хочу дослушать. Это очень интересно. Просто удивительно. Значит, ты приехал сюда и на полном серьезе рассказываешь беременной жене, что спал с другой женщиной, хотел ее, а теперь она еще и беременна. И при этом все еще говоришь мне о любви.