Он долго молчал.

Потом сказал тихо:

— Потому что прямо ты бы мне не открыла дверь.

Черт бы его побрал.

Потому что это была правда.

Я закрыла глаза.

— И что теперь? Хочешь, чтобы я сказала спасибо?

— Нет.

— Тогда что?

— Чтобы ты использовала это правильно. И не ломала себя о месть быстрее, чем их.

Смех вырвался сам. Хриплый. Злой.

— Поздно переживать за мою душу, Леон. Надо было раньше.

— Я переживаю не поздно. Я переживаю постоянно.

Я выключила звонок.

Потому что еще одна такая фраза — и меня снова качнет туда, куда нельзя.

Но теперь я знала еще одно: даже воюя со мной, он все равно продолжает пытаться спасать меня из-под стола. Исподтишка. Через чужие руки. Через схемы.

И самое страшное в этом было то, что часть меня все еще считала это любовью.

---

Глава 30. Роман

Глава 30. Роман

Когда Леон позвонил мне третий раз за двое суток, я уже почти ждал, чем это закончится.

Но в этот раз разговор был другим.

Без угроз.

Без рычания.

Даже без его обычного железа в голосе.

— Ты передал ей архив? — спросил он.

— Передал часть.

— Хорошо.

Я приподнял бровь, хотя он этого не видел.

— Неожиданное начало.

— Не обольщайся. Я не собираюсь тебя благодарить.

— А жаль. Мне бы пошло.

Он пропустил мимо.

— Слушай внимательно. После публикации второй волны Дерезин пойдет не только по репутации. Он может попробовать качнуть медицину. Экспертизы, слухи про нестабильность, рекомендации “беречь женщину от стресса”. Если увидишь, что рядом с ней появляются новые врачи не из ее контура — бей тревогу.

Вот тут я уже замолчал серьезно.

— Ты думаешь, они полезут так далеко?

— Думаю, если прижмет — полезут.

Я медленно опустился в кресло.

Перед глазами почему-то встало лицо Мирославы на той веранде. Светлое платье. Усталые глаза. Очень прямая спина. И этот тихий, предельно взрослый взгляд женщины, которой уже некуда отступать.

— Понял, — ответил я.

Снова пауза.

Потом Леон произнес:

— Не делай ей больнее, чем уже есть.

Я даже усмехнулся.

— Это ты мне говоришь?

— Да. Именно я.

— И как ты предлагаешь это выполнить? Вообще не разговаривать с ней? Не смотреть? Не помогать?

— Помогай. Но без грязи.

Я посмотрел в окно.

Интересно.

Очень.

Мужчина, который сам все испачкал, теперь предупреждает другого, чтобы тот не залез в ту же яму.

Либо это остатки совести.

Либо он чувствует опасность сильнее, чем хочет показывать.

— Ты ревнуешь? — спросил я прямо.

Он не ответил сразу.

А потом сказал:

— Да.

Я расхохотался.

Не зло. Скорее от того, насколько абсурдно и честно это прозвучало.

— Ну хоть в этом ты мужчина, а не только стратег.

— Роман.

— Да понял я, понял. Не собираюсь к ней лезть с букетами и утешением в постели.

— Лучше бы вообще не лез.

— Поздно. Ты сам открыл дверь.

Это была жестокая правда.

И он это знал.

— Я не для этого дал тебе доступ, — сказал он уже холоднее.

— Знаю. Только люди — не папки с документами, Леон. Они иногда начинают жить собственной логикой.

Он отключился.

А я остался сидеть, глядя в вечернее стекло офиса, и впервые честно признал: да, он прав в одном. С Мирославой нужно осторожно.

Не потому что она слабая.

А потому что женщина в такой боли — как стекло под давлением. Еще живая, еще красивая, еще целая на вид. Но если тронуть не так — разлетится острыми осколками, и порежет всех вокруг. Включая себя.

Вот только была еще одна правда, которую я пока не собирался произносить даже в своей голове.

Мне уже было не все равно.

Слишком не все равно для человека, который “просто помогает”.

И это могло стать новой проблемой.

Глава 31. Мирослава

Глава 31. Мирослава

Я не спала почти всю ночь.

Лежала на боку, слушала, как в темноте потрескивает дерево дома, как где-то далеко шуршит дождь по крыше, как внизу один раз тихо прошла Людмила — видимо, тоже не спала толком, — и чувствовала себя натянутой струной.

После разговора с Леоном меня колотило по-особенному.

Не от злости даже. Хотя и от нее тоже. А от того мерзкого ощущения, когда человек снова делает что-то значимое для тебя — и ты не можешь решить, благодарить его мысленно или ненавидеть еще сильнее.

Он слил мне часть архива через Романа.

Помог? Да.

Снова сделал это не прямо, а через схему? Тоже да.

И вот в этом весь Леон. Даже любовь у него проходит через контроль, многоходовки и точные ходы. Как будто он не умеет просто подойти, положить в ладонь правду и сказать: “Я облажался. Вот все. Делай со мной что хочешь”.

Нет.

Он и спасает меня, и управляет процессом одновременно.

Я перевернулась на спину и зажмурилась.

Дочь толкнулась под ладонью, и у меня мгновенно смягчилось сердце.

— Тихо, моя хорошая. Мама не будет психовать. Уже не будет.

Но я врала и себе, и ей.

Утром в меня будто вселился холодный двигатель. Я проснулась без нежности, без жалости, без рефлексии. Просто встала и сказала:

— Сегодня отвечаем.

Вера Ильинична, которая как раз пила кофе на кухне, даже не переспросила.

— Через прессу или напрямую?

— И так, и так.

Она коротко кивнула.

— Значит, делаем заявление и готовим пакет на утечку с нужными формулировками. Осталось выбрать степень жесткости.

Людмила тяжело вздохнула.

— Когда вы вдвоем так разговариваете, мне становится страшно.

— Мне тоже, — честно сказала я. — Но поздно.

Мы работали почти весь день.

Я впервые в жизни писала текст, в котором не было ни любви, ни тоски, ни ожидания. Только позиция. Четкая. Ровная. Без визга. Без эмоций. Так, чтобы те, кто привык считать меня красивым фоном в жизни мужчины, наконец поняли: у фона появился голос.

В итоге получилось коротко.

Я заявляла, что видео смонтировано и вырвано из контекста, что распространение лжи о моем психическом состоянии и происхождении моего ребенка будет пресекаться всеми законными способами, а попытки использовать мою беременность в корпоративных конфликтах уже зафиксированы.

И да — отдельной строкой.

“У меня достаточно достоинства, чтобы не комментировать чужие интимные ошибки. Но недостаточно безразличия, чтобы позволить превращать моего ребенка в объект информационного шантажа.”

Когда я перечитала это вслух, в кухне стало тихо.

— Сильно, — наконец сказала Вера Ильинична.

— Слишком? — спросила я.

— Ровно настолько, насколько нужно, чтобы у них скрутило животы.

Я разместила текст в своих соцсетях и отдала согласие на аккуратный слив некоторых формулировок в два крупных закрытых канала, которые уже ждали “позицию жены”.

Жены.

Как странно.

Я ведь уже не чувствовала себя ею по-настоящему. Но пока это слово все еще юридически было моим оружием.

Первые реакции пошли почти сразу.

И на этот раз тон изменился.

Потому что теперь это была не молчаливая картинка в слитом ролике. Это была я. Говорящая. Понимающая. Не истерящая. И — что для некоторых особенно важно — не унижающая себя ни слезами, ни мольбами.

Мне даже стало чуть легче дышать.

До того момента, пока не пришло сообщение от Галины.

Первое личное сообщение от нее за все это время.

“Ты зря это делаешь. Леон все равно будет отцом моего ребенка.”

Я смотрела на экран и чувствовала, как меня изнутри обдает ледяным ветром.

Какая же тварь.

Какой же точный, рассчитанный укол.

Не в мужа. Не в меня как женщину. В материнство.

Я долго держала телефон в руке.

Потом медленно набрала ответ:

“Зато мой ребенок родится не из расчета.”