Отправила.

И только после этого поняла, как сильно у меня трясутся пальцы.

---

Глава 32. Леон

Глава 32. Леон

Я увидел ее ответный текст через минуту после публикации.

Сначала на экране телефона.

Потом уже в пересылках, реакциях, коротких сводках от людей, которые мониторили поле быстрее новостных редакторов.

И, черт возьми, я гордился ею так, что это даже было больно.

Моя девочка.

Моя сильная, раненая, злая девочка.

Как же страшно и красиво она выросла за этот месяц из женщины, которая жила любовью, в женщину, которая научилась держать удар на глазах у всех.

Я перечитал ее формулировку про “чужие интимные ошибки” раза три.

Да.

Это был удар.

И по мне тоже.

Я заслужил.

Но все равно не мог не видеть главного: она больше не плакала публично. Не оправдывалась. Не просила. Она ставила границы. А это всегда действует сильнее любых истерик.

Уже через час мне позвонили из двух мест сразу — и из одного крупного издания, и от человека, который раньше координировал медиасвязку по нашей сделке.

— Твоя жена только что сломала им сценарий, — сказал второй с невольным уважением. — Теперь продавить версию про сумасшедшую беременную будет почти невозможно.

— Хорошо.

— Тебе-то хорошо. А вот Дерезин в ярости.

— Прекрасно.

Я сбросил звонок и только тогда заметил, что улыбаюсь.

Странно, конечно. Тебя публично режут текстом, напоминают, что ты облажался и предал, а ты при этом смотришь на это и думаешь лишь одно: “Господи, какая же она у меня”.

У меня.

Черт.

Вот именно из-за этого слова я и не могу выбраться из своей собственной головы. Я все еще мыслю ею как своей. Даже когда она уже выстраивает жизнь отдельно. Даже когда у нее рядом юрист, Людмила и, мать его, Роман Дерезин.

Телефон зазвонил.

Галина.

И вот тут улыбка с меня слетела моментально.

— Что?

— Ты видел, что она написала?

— Видел.

— И тебе это нравится? Она фактически выставила тебя похотливым кобелем.

Я закрыл глаза.

— А я кто, по-твоему?

На том конце повисла тишина.

Потом Галина выдохнула:

— Не надо так.

— Как? Честно?

— Жестоко.

— Жестоко было лезть в мою постель со своим расчетом, — отрезал я. — А потом еще беременностью пытаться привязать меня.

— Не смей все сводить к расчету! — резко вспыхнула она. — Я полюбила тебя. Это тоже было.

— И именно поэтому ты решила закрепить это ребенком?

— Да! — выкрикнула она. — Да! Потому что рядом с тобой иначе нельзя! Ты понимаешь только кровь, обязательства, ответственность. Ты сам такой. Так что не делай из меня чудовище, если я просто воспользовалась тем же языком, на котором ты живешь.

Ее слова ударили неприятно.

Потому что где-то внутри я знал: в них есть доля правды.

Я сам всегда жил через структуру, обязательства, силу, долг. Через “делать”, а не “чувствовать”. И, возможно, она просто выбрала единственный код, который считала рабочим.

Только легче мне от этого не становилось.

— Я приеду завтра, — сказала она уже тише. — Нам нужно поговорить очно.

— Нет.

— Это и мой ребенок тоже.

— Пока это вообще ничей ребенок, кроме твоего тела. Когда будут результаты — тогда и поговорим.

— Леон…

— Нет.

Я отключился.

И впервые за долгое время понял, что меня по-настоящему тошнит от любого разговора, где нужно обсуждать ее беременность. Как будто сам факт этого ребенка ставит на мне клеймо, которое уже невозможно будет смыть.

Вечером, уже ближе к ночи, меня сорвало.

Я поехал к Мирославе.

Без предупреждения.

Без права.

Без плана.

Просто потому, что после ее текста, после разговора с Галиной, после всего этого дня мне физически нужно было увидеть ее. Убедиться, что она жива. Что не сломалась. Что еще существует в этом мире отдельно от мониторов, скандалов и моих бесконечных ошибок.

Охрана у дома впустила меня молча.

Свет горел только внизу. На кухне.

Я вошел и увидел ее.

Она сидела босая у окна, в длинной светлой рубашке, с кружкой в руках. Волосы распущены. Лица почти не видно — только профиль в ламповом свете. И эта тишина вокруг нее была такой настоящей, что я остановился в дверях и несколько секунд просто смотрел.

Наверное, вот так люди смотрят на свою единственную боль.

Она обернулась не сразу.

А когда увидела меня, не дернулась, не вскочила. Только очень устало закрыла глаза и тихо сказала:

— Я знала, что ты все равно приедешь.

И от этой фразы во мне что-то оборвалось окончательно.

---

Глава 33. Мирослава

Глава 33. Мирослава

Он стоял в дверях кухни, и я даже не удивилась.

Правда.

Удивление кончилось где-то между первой изменой, второй беременностью и его многоходовками через Романа. Сейчас Леон уже не мог войти в мою жизнь слишком резко — она и так вся была из его следов, ошибок, поцелуев, денег, предательства и той проклятой любви, которую я до сих пор не вырвала.

Я просто устала.

Настолько, что даже злость временами приходила какой-то выжженной.

— Ты не должен был приезжать, — сказала я, глядя в темное окно.

Он молчал секунду.

Потом вошел и сел напротив.

— Знаю.

— Но приехал.

— Да.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него.

И снова все то же. Красивый. Уставший. Сильный. Очень чужой и очень мой одновременно — в той страшной степени, в какой бывшие любимые люди продолжают жить внутри, даже когда их уже надо бы похоронить.

— Зачем?

Он не стал врать.

— Соскучился.

Меня чуть не скрутило от этой честности.

— Тебе нельзя говорить мне такие вещи, Леон.

— Почему?

— Потому что я все еще реагирую.

Он замер.

Потом очень тихо спросил:

— На меня?

Я засмеялась.

Горько. Без веселья.

— А как ты думаешь? Ты меня разодрал в клочья, предал, поставил под удар, дал мне пройти через весь этот ад — а мое тело, моя память, мое сердце все равно иногда ведут себя так, будто стоит тебе просто войти в комнату, и я дома. Понимаешь, какой это ужас?

Он смотрел на меня так, что у меня самой начинало дрожать под ребрами.

— Понимаю.

— Нет. Не понимаешь. Потому что ты хотя бы получил свое “хочу”. А я осталась с любовью к человеку, которому больше нельзя верить.

На последних словах голос дрогнул.

Я ненавидела это.

Ненавидела, что рядом с ним все еще иногда становлюсь не железом, а живым нервом.

Леон медленно наклонился вперед, положив локти на стол.

— Я видел ее сообщение тебе.

Я резко выпрямилась.

— Что?

— Галина отправила мне скрин после того, как ты ответила.

Я прикрыла глаза.

Конечно.

У них там, видимо, отдельный кружок мерзости.

— И что? Пришел отчитать за то, что я недостаточно вежлива к матери будущего ребенка?

— Нет.

— Тогда зачем ты мне это говоришь?

— Затем, что ты не одна в этом поле. И я вижу, как она бьет.

Я фыркнула.

— Очень трогательно. Может, ты еще мне список ее любимых ударов подготовишь? Чтобы я правильно прикрывалась?

— Если нужно — подготовлю.

Он сказал это без тени шутки.

Вот именно это и убивало.

Его готовность. Его включенность. Его чертово желание чинить, защищать, подставлять плечо, при этом будучи главной причиной, по которой мне вообще понадобилась вся эта защита.

Я отставила кружку в сторону.

— Что тебе от меня нужно, Леон? Только честно. Не “я скучаю”, не “я люблю”, не “я не выживу”. Конкретно. Что.

Он смотрел на меня долго.

А потом сказал:

— Чтобы ты не закрылась от меня окончательно.

Я замерла.

Это было неожиданно.

Не “вернись”. Не “прости”. Не “давай сначала”.