— В прямом. Он так и сказал.

— Физическое давление возможно?

Я задумалась.

— Нет. Не в таком смысле. Он… другой.

— Самый опасный тип, — сухо сказала она. — Умный, любящий и убежденный, что действует во благо.

Людмила, сидевшая рядом, мрачно хмыкнула.

— Вот именно.

Вера Ильинична сделала несколько пометок.

— Значит так. Первое: нам нужна полная финансовая картина. Второе: все его признания, сообщения, угрозы, обещания — фиксируйте. Третье: ни одного разговора без записи, если вы остаетесь с ним наедине. Четвертое: никакой романтической ностальгии в критические моменты. Он будет очень убедительным.

— Я знаю.

— Нет, — жестко ответила она. — Вы пока не знаете, до какой степени убедительным может быть мужчина, который теряет то, что считает своим.

Меня обдало холодом.

Потому что именно это я и чувствовала где-то на подкорке, но боялась сформулировать вслух.

— Еще вопрос, — сказала Вера Ильинична. — Вы готовы к тому, что он начнет действовать через заботу? Не силой, не шантажом, а деньгами, безопасностью, привязанностью к ребенку, чувством вины?

— Уже начал.

— Тогда все сложнее. Потому что прямого насилия нет. А зависимость — есть.

Я молчала.

Она была права.

И именно это делало меня такой уязвимой.

— Я справлюсь, — сказала я скорее себе, чем ей.

Вера Ильинична посмотрела внимательно.

— Не надо быть героиней. Надо быть последовательной.

После ее отъезда я впервые за долгое время почувствовала не просто тревогу, а план. Он еще был сырой, шаткий, страшный, но уже не пустота. И это придавало сил.

Вечером Леон написал.

Нам нужно увидеться.

Я долго смотрела на экран.

Потом впервые за все время ответила сама.

Только при юристе.

Сообщение прочиталось почти сразу.

Несколько минут ничего не происходило.

Потом пришел ответ:

Хорошо.

Я отложила телефон и вдруг поняла, что руки у меня дрожат.

Он согласился слишком быстро.

Значит, тоже начал понимать: я не просто обиженная беременная жена.

Я становлюсь его противником.

И мне самой от этой мысли было одновременно страшно и сладко.

---

Глава 16. Леон

Глава 16. Леон

Когда Мирослава написала, что согласна разговаривать только при юристе, я минуту просто смотрел в экран.

Не от злости. От ясности.

Все. Девочка, которая смотрела на меня снизу вверх и растворялась от одного прикосновения, закончилась. Осталась женщина. Обожженная. Умная. Оскорбленная. И теперь, мать твою, опасная.

И виноват в этом я сам.

Я сидел в кабинете в городе, среди документов, звонков, встреч, и впервые за долгие годы бизнес казался мне не просто утомительным — тупым. Люди что-то говорили, заходили, ждали решений, обсуждали риски, а у меня перед глазами стояла только одна картина: Мира в кресле у окна, бледная, с этим новым стальным спокойствием в глазах. Она не кричала. Не умоляла. Не била посуду. Она просто вычеркивала меня из своей жизни шаг за шагом.

И я не знал, что страшнее.

Если бы она ненавидела меня открыто — было бы даже легче. Ненависть — это еще связь. А тут…

Тут она строила систему, в которой я становился просто фактором угрозы.

Телефон на столе завибрировал. Галина.

Я закрыл глаза и не сразу ответил.

— Да.

— Нам надо поговорить, — раздался ее голос.

Я и до этого догадывался, что рано или поздно этот момент случится. Слишком тихо она вела себя последние дни. Слишком показательно не звонила, не устраивала сцен, не требовала от меня подтверждений, клятв и будущего. Значит, копила.

— Говори.

— Не по телефону.

— Тогда приезжай в офис.

— Я не буду к тебе ехать, как секретарша на ковёр, Леон. У меня тоже есть достоинство.

Я даже усмехнулся.

— С каких пор?

На том конце наступила тишина. Потом Галина сказала уже совсем спокойно:

— В семь, в квартире на Пречистенке. Или я приеду к твоей жене сама.

Я сжал челюсти.

— Не смей.

— Тогда в семь.

Она отключилась.

Несколько секунд я просто сидел, глядя в пустой экран.

Потом разнес к черту стакан об стену.

Хватило ровно минуты, чтобы секретарь влетела в кабинет с круглыми глазами.

— Все нормально, — бросил я. — Уберите.

Ничего не было нормально.

Вечером я приехал на Пречистенку злой настолько, что, наверное, мог бы голыми руками кого-нибудь задушить. Квартира встретила меня тишиной и запахом дорогих свечей. Галина сидела в гостиной в светлом платье, босая, с распущенными волосами. Такая мирная картинка, что хотелось вырвать из нее этот невинный антураж к чертовой матери.

— Садись, — сказала она.

— Не тяни.

— Хорошо. — Она посмотрела прямо на меня. — Я не отдам тебе этого ребенка.

Я даже не сразу понял, о чем речь.

Потом холодно спросил:

— В каком смысле?

— В самом прямом. Ты можешь не любить меня. Можешь разводиться, ненавидеть, презирать. Но ребенка я тебе не отдам. И прятать нас от мира, как грязную ошибку, не позволю.

Меня аж дернуло.

— Ты в своем уме?

— В полном.

— Мы с тобой не семья.

— По документам — семья.

— Не беси меня, Галина.

Она медленно поднялась.

— А ты не делай вид, что все еще можешь решать, кто имеет право рожать от тебя, а кто нет. Ты пришел в мою постель. Ты был со мной. И теперь у нас будут последствия.

Я смотрел на нее и чувствовал такую усталость, что хотелось выть.

— Ты специально это сделала?

Галина выдержала паузу.

— Да.

Честно.

Вот так просто.

Я сжал кулак.

— Зачем?

— Потому что ты был уже почти не мой. Потому что всякий раз, даже находясь рядом со мной, ты смотрел мимо. Потому что у тебя в голове всегда была она. А мне надоело быть временной.

— Ты изначально была временной.

— Для тебя — да. Для меня — нет.

Я шагнул ближе.

— Ты вообще понимаешь, что натворила?

— Понимаю. А ты? — вспыхнула она. — Ты понимаешь, что сделал со мной? С ней? Со всеми? Думаешь, только ты тут великий мученик? Ты залез в мою жизнь, влез ко мне под кожу, дал почувствовать себя женщиной, а потом решил вернуться к своей святой Мирославе, пока я буду мило улыбаться и тихо сходить с ума? Нет, Леон. Нет. Я не такая.

— Я ничего тебе не обещал.

— А это неважно. Иногда достаточно того, как мужчина смотрит.

Я хотел рявкнуть, что она сошла с ума. Что никакого “как смотрит” не было. Что я был с ней телом, а не душой. Что все это с самого начала было дерьмом. Но вдруг с ужасом понял: для женщины влюбленной многое действительно читается иначе. Там, где я видел страсть и слабость, она уже строила будущее.

Какой же это был ад.

— Слушай меня внимательно, — сказал я жестко. — Ребенок, если он мой, получит все. Имя. Содержание. Защиту. Но нас с тобой как пары не будет. Никогда.

— Посмотрим, — ответила она тихо.

Я даже опешил на секунду от этой интонации.

Не истеричной. Не просящей.

Опасной.

— Что это значит?

— Это значит, что у Мирославы уже есть твое прошлое, твоя ложь, твоя измена и мой ребенок у меня под сердцем. А теперь подумай, кому она поверит в итоге: тебе или фактам.

Я почувствовал, как во мне что-то холодно разворачивается.

— Ты мне угрожаешь?

— Я напоминаю, что теперь у нас общая кровь. И просто стереть меня не получится.

Вот оно.

Вот то, чего я боялся.

Не истерика. Не слезы. Не каприз.

Холодная женская одержимость.

Именно она часто бывает страшнее мужской силы.

Я вышел оттуда с одной ясной мыслью: если я сейчас не начну действовать жестко, Мирослава утонет в этой яме еще глубже.

Только проблема была в том, что любое мое “жестко” теперь выглядело как еще один акт насилия.

И Мира, черт возьми, имела на это полное право.

---

Глава 17. Мирослава