— Мирослава, давай не здесь, — с нажимом произнес Леон.

Она перевела взгляд на Галину и улыбнулась. Так страшно, что та едва заметно отшатнулась.

— Не здесь? А где? Дома, где я жду мужа с ужином и ребенком под сердцем? Или в больнице, если мне станет плохо от того, что вы тут празднуете?

— Вы должны успокоиться, — вмешался Дерезин.

Мирослава медленно повернула к нему голову.

— А вы, должно быть, тот самый человек, который решил, что мою жизнь можно переписать поверх вашей сделки?

В нескольких метрах щелкнула камера.

Леон дернулся на звук.

— Уберите прессу, — резко бросил он кому-то.

— Зачем? — тихо спросила Мирослава. — Пусть снимают. У вас же сегодня официальный вечер. Красивая история. Перспективный мужчина. Юная невеста. Только жена не по сценарию пришла. Неловко получилось, да?

Галина судорожно сглотнула.

— Я не хотела, чтобы все вот так…

Мирослава посмотрела на нее с такой яростью, что у той оборвалась фраза.

— Не хотела? А как ты хотела? Чтобы я тихо исчезла? Освободила место? Благословила вас, пока он еще пахнет моим домом?

Леон шагнул ближе.

— Мира, прекрати.

— Нет, — отрезала она. — Сегодня — нет.

Он посмотрел на ее живот, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Но Мирослава уже не могла этому верить.

— Ты могла навредить себе, приехав сюда.

— Мне навредил ты.

Эта фраза прозвучала негромко, но ударила сильнее крика.

Даже музыка оборвалась.

Теперь на них смотрел весь зал. Без стыда. Без деликатности. С тем жадным, хищным интересом, с которым люди всегда наблюдают чужую катастрофу, пока уверены, что их самих она не коснется.

Мирослава оглядела лица, блестящие от любопытства, и вдруг поняла: ей уже нечего терять.

Ни достоинства. Ни спокойствия. Ни доверия. Ни того будущего, которое она обнимала по ночам, прижимаясь к мужу.

Все уже сгорело.

Оставалась только она сама.

И ее месть.

— Поздравляю, — сказала она Галине так тихо, что та невольно подалась вперед. — Ты получила мужчину, который способен продать беременную жену за доступ к нужному столу. Береги его. Таких мало.

— Мирослава! — процедил Леон сквозь зубы.

Она размахнулась и ударила его по лицу.

Звук пощечины разлетелся по залу, как выстрел.

Никто не пошевелился.

Леон медленно повернул голову обратно. Щека у него покраснела. В глазах вспыхнуло что-то темное, опасное, но Мирослава уже не боялась.

— Это тебе за меня, — сказала она. — А за ребенка ты заплатишь отдельно.

И, развернувшись, пошла к выходу под такую тишину, что цокот ее каблуков звучал как приговор.

---

Глава 2

Глава 2

До машины она дошла сама.

Села на заднее сиденье, захлопнула дверь и только тогда поняла, что больше не может дышать.

Воздух не входил в легкие.

Пальцы заледенели, а затем резко вспотели. Перед глазами потемнело. Мирослава сжала живот обеими руками и согнулась пополам.

— Господи… господи…

Водитель, молодой парень из службы персонального сопровождения, резко обернулся.

— Мирослава Андреевна?

Она не ответила.

Низ живота сдавило каменной болью. Не той, что приходит от страха, а настоящей, глубокой, животной. Под сердцем что-то болезненно толкнулось, и ее прошиб холодный пот.

— В больницу, — прошептала она. — Быстро.

— Да, конечно!

Машина сорвалась с места.

Мирослава уткнулась лбом в прохладное стекло, но легче не стало. Перед глазами все еще стоял зал, Галина, ее белые плечи, рука на предплечье Леона, тяжелый взгляд Дерезина, щелчки камер. И его лицо после удара. Не гнев. Не стыд. Даже не страх. А какая-то бешеная, ломающая ярость человека, у которого на глазах рушится тщательно выстроенная конструкция.

Значит, не зря.

Пусть рушится.

Только бы с ребенком было все хорошо.

— Девочка моя, только не сейчас, — шептала Мирослава, гладя живот сквозь ткань платья. — Только держись. Пожалуйста. Я тебя очень прошу. Только держись.

Телефон разрывался.

Леон.

Снова. Снова. Снова.

Она выключила звук, но экран продолжал вспыхивать его именем как издевательство. Потом пришло сообщение.

Открой. Ответь. Сейчас же.

Еще одно.

Ты где?

Еще.

Мира, не смей оставаться одна.

У нее вырвался хриплый смешок.

Не смей.

Вот как.

Он, оказывается, еще и право голоса за собой оставил.

Мирослава открыла мессенджер и написала одно-единственное сообщение:

Для тебя я умерла в тот момент, когда ты встал рядом с ней.

Отправила. Заблокировала. Выключила телефон.

И только после этого позволила себе заплакать.

Тихо. Беззвучно. Так, как плачут не слабые женщины, а те, у кого внутри уже все разорвано и больше нечем кричать.

В приемном отделении частной клиники ее встретили быстро. Лицо у дежурной акушерки вытянулось, едва она увидела, в каком состоянии пациентка.

— Срок?

— Тридцать одна неделя.

— Боли? Тянет? Каменеет?

— Да.

— Выделения есть?

— Нет.

— На кресло и срочно УЗИ.

Все происходило стремительно, резко, в ярком белом свете, под сухие команды, звук катящихся колесиков, шорох одноразовой простыни, холод датчика на животе.

Мирослава лежала на спине и смотрела в потолок.

— Сердцебиение есть, — произнес врач.

Она закрыла глаза и впервые за этот вечер вдохнула по-настоящему.

— Но тонус сильный. Стресс был?

Мирослава усмехнулась так, что врач вопросительно поднял взгляд.

— Был.

— Госпитализация обязательна.

— Нельзя домой?

— Нет.

— У меня вещи…

— Завтра привезут. Сейчас ваша задача — не геройствовать.

Мирослава кивнула и отвернулась. Внутри была пустота, густая и черная. Как будто весь ее прежний мир срезали одним движением, а она осталась на обломке, посреди темной воды, одна, беременная, униженная, с чужой болью под сердцем.

В палате было тихо. Бежевые стены, мягкий свет, белое белье, запах лекарств и какой-то стерильной безысходности. Ей поставили капельницу. Велели лежать. Не нервничать. Стараться спать.

Как будто это возможно.

Ближе к полуночи дверь открылась.

Мирослава вздрогнула, уже зная, кто это.

Леон вошел быстро, почти бесшумно. Без пиджака, с расстегнутым воротом рубашки, с лицом человека, который за последние часы успел кого-то убить — если не буквально, то внутри точно.

Он увидел капельницу, ее бледное лицо, больничную сорочку, и застыл.

Несколько секунд молчал.

— Выйдите, — глухо сказал он медсестре, стоящей у двери.

— Посещение уже…

— Выйдите.

Та бросила быстрый взгляд на Мирославу. Та едва заметно кивнула. Медсестра вышла.

Они остались вдвоем.

Мирослава смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то страшное. Не боль даже. Ненависть, перемешанная с любовью. Самая унизительная, самая разрушительная смесь на свете.

— Ты довольна? — первым заговорил он.

Она медленно моргнула.

— Я?

— Да, ты. Устроила шоу, сорвала все к черту, довела себя до больницы.

Мирослава даже приподнялась на подушке от изумления.

— Довела себя? Это я? Ты сейчас серьезно?

Леон провел ладонью по лицу и на мгновение зажмурился, как человек, у которого кончились силы держать привычную маску.

— Я не это хотел сказать.

— А что ты хотел сказать? Что я должна была сидеть дома и ждать, когда муж вернется после собственной помолвки с другой женщиной?

— Это не помолвка.

— Да что ты.

— Это была договоренность.

— С кольцами? С прессой? С ее рукой на тебе?

Он резко подошел ближе.

— Ты ничего не понимаешь.

Мирослава рассмеялась. Горько. Почти беззвучно.

— Конечно. Я же всего лишь твоя жена. Мне и не положено.

Леон сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки.