Скромнее.

И потому страшнее.

— Почему?

— Потому что если ты совсем перестанешь меня чувствовать, я уже ничего не исправлю.

Я отвернулась.

В груди сжалось так сильно, что захотелось прижать ладонь, как при физической боли.

— А ты уверен, что это вообще нужно исправлять?

— Да.

— А я нет.

Он молчал.

Потом тихо сказал:

— Я видел сегодня твой текст. И впервые за долгое время понял, что ты справишься и без меня.

Я повернулась.

— И это тебя пугает?

— Убивает.

Честно.

Опять эта его честность, от которой мне не легче, а только больнее.

Потому что внутри все равно поднимается запретное: он любит.

Да, ужасно. Да, эгоистично. Да, поломано. Но любит.

А мне теперь что с этим делать?

— Уходи, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он закрыл глаза на секунду.

— Я не хочу.

— А я не могу больше. Не сегодня. Не сейчас. Ты стоишь тут, живой, настоящий, говоришь со мной вот так, и часть меня тянется к тебе, а вторая хочет содрать с тебя кожу за то, что ты сделал. Я больше не выдержу за один вечер и то, и другое.

Леон медленно поднялся.

И именно в этот момент я почувствовала, что плачу.

Беззвучно. Просто слезы текут и текут по щекам, а я даже вытереть их не могу, потому что тогда придется признать, насколько я еще живая рядом с ним.

Он сделал шаг ко мне.

— Не подходи, — тут же прошептала я.

Замер.

Я видела, как это ему далось.

Как в нем борется его привычка — взять, прижать, заставить успокоиться, закрыть телом — и понимание, что теперь любое прикосновение без моего разрешения все разрушит окончательно.

— Хорошо, — сказал он.

И ушел.

А я еще долго сидела на кухне одна, утирая слезы рукавом рубашки и повторяя про себя, как заклинание:

“Он больше не твой дом. Он больше не твой дом. Он больше не твой дом”.

Но сердце все равно не верило.

---

Глава 34. Галина Дерезина

Глава 34. Галина Дерезина

Меня начало тошнить по-настоящему.

И от беременности, и от ярости.

Когда я увидела ее ответ в личке, меня буквально повело.

“Зато мой ребенок родится не из расчета.”

Сука.

Спокойная, светлая, правильная сука.

Ни мата. Ни истерики. Ни оскорблений. А бьет точно в горло.

Я швырнула телефон на диван и несколько минут просто ходила по квартире, сжимая пальцы в кулаки. Низ живота неприятно тянуло, грудь ныла, от запаха кофе с кухни мутило так, что хотелось выть.

Еще немного — и я начну ненавидеть собственное тело за то, что оно привязало меня к слабости именно сейчас.

Когда нужна не слабость — зубы.

Леон после нашего последнего разговора исчез.

Практически перестал отвечать. Формально — вежлив. Фактически — отрезан. И чем сильнее он уходил в Мирославу, в ее войну, в ее защиту, тем отчетливее я понимала: мне не просто не хватит ребенка, чтобы удержать его. Мне нужно сломать саму основу их связи.

Не физическую.

Эмоциональную.

Ту часть, где она до сих пор считает его своей большой любовью, а он ее — своей единственной женщиной.

Пока между ними это живо, я для него буду только последствием.

Ошибкой.

Женщиной с неудобным животом.

Я не согласна.

Позвонила мама.

— Как ты?

— Замечательно, — огрызнулась я.

— Не надо так со мной. Я не враг тебе.

Я закрыла глаза.

Господи, ну конечно. У нас все друг другу не враги, пока не начинается дележка мужчины, денег и власти.

— Что ты хочешь?

— Поговорить. Я приеду.

— Не надо.

— Надо, Галя.

Через час она уже сидела напротив меня в гостиной и смотрела так, как только матери умеют — и с жалостью, и с раздражением одновременно.

— Ты выглядишь плохо.

— Спасибо.

— Я серьезно. Ты загоняешь себя.

Я хмыкнула.

— А что мне делать? Сидеть и ждать, пока он окончательно вернется к ней?

Мама вздохнула.

— Он не вернется к ней окончательно. После такого не возвращаются по-настоящему.

Я резко подняла голову.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что мужчина может остаться. Может обеспечивать. Может любить по-своему. Но если в отношениях между мужчиной и женщиной появилась такая трещина, она останется там навсегда.

Я смотрела на нее и впервые за долгое время почувствовала не раздражение, а жадный интерес.

— Ты думаешь, она не сможет простить?

— Думаю, простить — одно. А жить после этого так же — совсем другое.

Я медленно улыбнулась.

Вот.

Вот где трещина.

Не в сексе. Не в деньгах. Не в беременности.

В памяти тела.

В том, что каждая его ласка будет отдавать в ней мыслью: этими же руками он трогал другую.

Прекрасно.

— И что ты предлагаешь? — спросила я.

Мама медлила.

Потом сказала:

— Не дави сейчас в лоб. Не лезь к ней. Пусть сама изнутри доест себя сомнениями. Мужчина, который изменил беременной жене, даже если вернется, уже никогда не будет чистым в ее глазах. Используй не войну, а ожидание.

Я уставилась на нее.

— Ты сейчас учишь меня, как уводить мужчину у его жены?

Она покачала головой.

— Я учу тебя, как не проиграть, если уж ты уже в это влезла.

Я встала и подошла к окну.

На улице темнело. Машины ползли по проспекту медленно, равнодушно. Где-то в соседнем дворе смеялись дети. Меня снова затошнило. Я положила ладонь на живот.

— Я не хочу быть запасным вариантом, мам.

— Тогда не веди себя как запасной вариант.

Я обернулась.

— А как?

Она посмотрела прямо.

— Как женщина, у которой будет ребенок от этого мужчины. Спокойно. Уверенно. Без истерик. Мирославу уже качает болью. Не добавляй в уравнение свою слабость.

Спокойно.

Уверенно.

Без истерик.

Я повторила это мысленно несколько раз.

А потом вдруг очень четко поняла, что делать дальше.

Если Мирослава решила стать публичной силой — я стану идеальной тишиной.

И посмотрим, кого мужчина в итоге выберет для жизни, когда одна женщина постоянно напоминает ему о боли, а другая — о будущем.

Да.

Вот так.

Я медленно выдохнула.

Кажется, я снова начала мыслить ясно.

---

Глава 35. Роман

Глава 35. Роман

Я все чаще думал о ней не по делу.

Это начинало раздражать.

Сначала было просто человеческое внимание. Потом — интерес. Потом — желание понять, как она держится вообще. А потом я поймал себя на том, что утром открываю новости не ради бизнеса и даже не ради отца, а чтобы первым делом проверить, не вышло ли еще чего-то про Мирославу.

Это уже было плохим знаком.

Очень.

Я сидел в машине у офиса, когда увидел очередной репост ее заявления. Под фото — спокойная, прямая, светлая. И текст, от которого даже у меня что-то сдвинулось внутри.

Она не просила никого жалеть ее.

Не пыталась вынудить сочувствие.

Не устраивала цирк.

Она просто стояла за себя. И за ребенка.

Мужчины любят говорить, что женщин восхищает сила. Это правда. Но реже признают обратное: настоящая женская выдержка действует на мужика иногда сильнее любого тела.

Я написал ей сам.

Без повода почти.

Если понадобится еще что-то из их внутренней кухни — скажи.

Ответ пришел не сразу.

Я даже подумал, что зря полез.

Потом экран вспыхнул.

Скажу. Спасибо.

Коротко.

Сухо.

Но не оттолкнула.

И этого хватило, чтобы я поймал себя на дурацкой улыбке.

Великолепно.

В тридцать семь лет вести себя как мальчишка из-за женщины, которая сейчас находится в центре чужого семейного ада и, вероятнее всего, вообще не в состоянии смотреть ни на одного мужчину без внутреннего оскала.

Умно.

Позвонил отец.

Вот кто точно не любит, когда что-то уходит из-под контроля.