— Тогда тем более держись от меня подальше, — сказала она.

А я понял, что не смогу.

Не смогу.

И именно в этот момент за моей спиной раздался холодный, тихий голос Галины:

— Леон, если ты еще чуть-чуть продолжишь в этом духе, она не от тебя уйдет. Она от тебя сбежит.

Я прикрыл глаза.

Потому что мать, как всегда, попала в самую точку.

---

Глава 14. Галина Кофтор

Глава 14. Галина Кофтор

Смотреть на них было страшно.

Не из-за криков. Не из-за драмы. А потому, что я слишком ясно видела в сыне то, что когда-то погубило мой собственный брак.

Мужчина, который любит — и потому считает, что имеет право не отпускать.

Мужчина, который путает страсть, страх потери и любовь в один неразделимый узел.

Мужчина, который в обычной жизни блистателен и управляем, а рядом с одной-единственной женщиной становится почти опасным.

Я знала этот тип слишком хорошо.

Когда Леон обернулся ко мне, я увидела в его глазах ту самую темную ярость, которой он всегда стыдился. Не на меня. На ситуацию. На себя. На беспомощность.

— Мам, не вмешивайся.

— Еще как вмешаюсь, — ответила я спокойно. — Потому что ты уже дошел до той стадии, когда правда у тебя превращается в шантаж чувствами.

Мирослава сидела в кресле белая как полотно. Губы дрожали, но спина была прямой. И я вдруг поймала себя на странной, почти болезненной мысли: я горжусь этой девочкой сильнее, чем когда-либо думала возможным.

— Тебе нужно выйти, — сказала я сыну.

— Нет.

— Да.

— Мама.

— Леон.

Он сжал зубы так, что на скулах пошли желваки. Я видела, как он держится. И как плохо у него это получается.

— Если ты сейчас любишь ее так сильно, как утверждаешь, — сказала я ровно, — то сделай единственное взрослое действие за последние месяцы. Выйди. Пока не наломал еще больше.

Он перевел взгляд на Мирославу.

Она молчала.

Не просила его остаться.

И не останавливала.

Это, думаю, и стало решающим.

Леон резко взял со спинки кресла пиджак и, не сказав больше ни слова, вышел из гостиной.

Через минуту хлопнула входная дверь.

Только тогда Мирослава обмякла.

Не рухнула. Не разрыдалась. Но будто в один миг перестала держать на себе бетонную плиту.

Я подошла и села рядом.

— Дыши, девочка. Просто дыши.

Она закрыла лицо руками.

— Я все еще его люблю, — прошептала она. — После всего этого. Я ненавижу себя за это. Ненавижу.

Я осторожно отвела ее ладони от лица.

— Не надо. Любовь не повод себя унижать. Но и не повод считать себя слабой.

— Тогда что мне с ней делать?

На этот вопрос у меня не было готового ответа. Ни как у матери. Ни как у женщины. Ни как у человека, который прожил брак длиною в двадцать семь лет и очень хорошо знает, сколько в любви может быть разрушения.

— Пережить, — сказала я. — Не вытравить. Не закопать. Не вырвать с мясом. А пережить. Дать ей перестать быть хозяином твоей жизни.

Она смотрела на меня влажными, отчаянными глазами.

— А если не получится?

— Получится. Даже если не сразу.

Она всхлипнула и вдруг прижалась ко мне так беспомощно, так по-детски, что у меня перехватило горло.

Я обняла ее крепче.

— Тише. Тише, моя хорошая.

Никогда не думала, что скажу ей это. Никогда не думала, что именно я буду сидеть рядом с ней после того, как мой сын разнес ей душу.

Жизнь вообще любит выворачивать все не той стороной.

— Я ведь сначала тебя не приняла, — призналась я тихо, гладя ее по волосам. — Думала, ты слишком нежная для него. Сломается рядом.

Она чуть отстранилась.

— А теперь?

Я усмехнулась.

— А теперь думаю, что ты, возможно, единственная, кто вообще способен его пережить.

Мирослава всхлипнула уже почти со смешком.

— Сомнительный комплимент.

— Зато честный.

Мы долго сидели молча.

За окном сгущалась темнота. Дом потрескивал деревом. Где-то наверху ходила Людмила, деликатно не спускаясь вниз. Наверняка все слышала. Наверняка уже составила мысленный план, как именно меня воспитывать за моего сына.

И, вероятно, была бы во многом права.

— Можно я спрошу? — тихо сказала Мирослава.

— Конечно.

— Вы знали, что он способен на такое?

Я задумалась.

Очень.

Потому что вопрос был не о факте измены. И не о сделке. А о глубине морального падения человека, которого я родила.

— Я знала, что он способен на жесткость, — ответила честно. — На расчет. На одержимость целью. Но я недооценила, насколько сильно он будет бояться потерять все сразу. И как плохо он умеет останавливаться, когда уже влез в грязь.

Она кивнула.

— Значит, не только я его не разглядела.

Я сжала ее ладонь.

— Он и сам себя не разглядел.

И это, к сожалению, тоже было правдой.

Глава 15. Мирослава

Глава 15. Мирослава

Утром я проснулась с ощущением, что больше не могу жить в подвешенном состоянии.

Нельзя бесконечно плакать, ждать, бояться, любить, ненавидеть и одновременно надеяться, что все как-нибудь рассосется само. Не рассосется. Такие вещи сами не проходят. Они либо пожирают тебя до костей, либо ты первая вырываешь у них зубы.

Я лежала на спине, смотрела в потолок и гладила живот.

Дочь шевельнулась лениво, сонно, будто тоже только просыпалась вместе со мной. От этого движения у меня привычно защемило сердце. Она ни в чем не виновата. Маленькая, теплая, моя. Еще не родилась, а уже оказалась в самой грязной части взрослого мира.

— Не бойся, — шепнула я. — Мама теперь будет думать головой. Обещаю.

Наверное, именно с этой минуты во мне и родилось нечто новое. Не холодность. Не безразличие. Нет, до этого мне еще было далеко. Я слишком живая, слишком люблю, слишком ярко все чувствую. Но появилась решимость. Твердая, как стекло. Даже если внутри я все еще кровоточила — снаружи я больше не собиралась быть удобной жертвой.

После завтрака я сама позвонила юристу.

Не Леонову человеку. Не “проверенному” кому-то из его окружения. Через Людмилу мы нашли женщину с резким именем Вера Ильинична Максимова. Совпадение фамилии с Кристиной меня сначала неприятно царапнуло, но оказалось, что они вообще не родственницы. Вера Ильинична специализировалась на бракоразводных процессах и имущественных спорах, а главное — терпеть не могла богатых мужчин, которые считают, будто женщинам достаточно кидать деньги и закрывать рот.

Уже через полтора часа она приехала.

Невысокая, сухая, собранная. Серый костюм, короткая стрижка, умные глаза, в которых не было ни жалости, ни лишней мягкости. И слава богу. Жалость я сейчас переносила хуже всего.

— Мирослава Андреевна? — пожала она мне руку. — Давайте сразу без церемоний. У меня только один вопрос. Вы точно хотите защищаться, а не пугать мужа?

Я даже растерялась на секунду.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Половина женщин в вашем положении начинает процесс, чтобы мужчину встряхнуть. А потом тает на первом красивом признании. Мне это неинтересно. Я либо работаю на результат, либо не трачу ваше время и свое.

Я смотрела на нее и понимала — мне уже нравится эта женщина.

— Я не пугаю его, — ответила я спокойно. — Я хочу выйти из этого живой. И с ребенком.

Она коротко кивнула.

— Тогда рассказывайте все с самого начала.

Рассказывала я долго. Сухо. Почти без эмоций. Сама себе удивлялась. Как будто за последние дни во мне включился внутренний диктофон, который больше не проживает, а фиксирует. Дата. Факт. Слова. Обстоятельства. Измена. Фиктивная помолвка. Риски. Угроза прессы. Беременность другой женщины. Признание. Отдельные активы. Счета. Жилье. Намерение Леона не отпускать.

На последней фразе Вера Ильинична подняла на меня глаза.

— В смысле не отпускать?