А потом этот же мужчина встает под руку с другой женщиной.

— Здесь останутся двое на внешнем контуре и один ближе к дому, — говорил он Людмиле, будто Мирослава сама не имеет права знать, что происходит. — Машины меняются каждые сутки. Связь отдельная. Я приеду вечером.

— Не надо, — резко сказала Мирослава.

Он повернул голову.

— Надо.

— Нет.

— Я не спрашивал.

— А я не разрешала.

Леон подошел ближе.

— Мира, не начинай.

— Это ты не начинай. Ты устроил из моей жизни кошмар, а теперь ведешь себя так, будто у тебя остались права распоряжаться, кто и когда будет входить в мою комнату.

— Я не собираюсь входить без твоего согласия.

— Какая честь.

Людмила тихо вздохнула и отошла к окну, сделав вид, что крайне занята видом на сосны.

Леон смотрел на Мирославу долго. Потом совсем тихо сказал:

— Я скучаю по тебе.

Это было запрещенным ударом.

Простая фраза. Почти будничная. Без громких клятв. Без нажима. И именно поэтому — особенно страшная.

Потому что она тоже скучала.

Каждую ночь. Каждой клеткой.

По его рукам. По его голосу. По запаху его кожи. По ощущению, что рядом сильный мужчина, с которым можно свернуться в комок и уснуть. По их нелепым домашним привычкам. По кофе по утрам. По тому, как он касался губами ее живота. По этой чудовищной любви, которая не умерла даже после предательства.

Мирослава выпрямилась.

— А я скучаю по тому человеку, которым ты притворялся.

Леон поморщился, будто его ударили.

— Я не притворялся.

— Притворялся. Иначе не бывает. Любящий мужчина не ведет вторую женщину под вспышки камер.

— Я уже объяснил тебе, что это было.

— Нет. Ты объяснил, почему это было тебе выгодно.

На этот раз он ничего не ответил.

Потому что крыть было нечем.

Когда он уехал, дом наконец выдохнул.

Мирослава бродила по комнатам, трогала гладкие поверхности мебели, прислушивалась к тишине. Людмила раскладывала вещи, распекала персонал за слишком крепкий чай и уже через час вела себя так, будто всю жизнь прожила здесь.

Под вечер приехала Кристина Максимова.

Ее Мирослава видеть не планировала.

Но Людмила, услышав ее имя от охранника, вопросительно посмотрела на племянницу.

— Пустить?

Мирослава колебалась секунду.

— Пусть.

Кристина вошла так же безупречно, как всегда. Светлый брючный костюм, собранные волосы, свежий макияж, идеальная осанка. Но сегодня под этой броней чувствовалась усталость.

— Ты смелая, — сказала Мирослава вместо приветствия.

— А ты живая. Уже хорошо.

Кристина подошла ближе и осторожно протянула пакет.

— Здесь витамины, крем от растяжек и швейцарский шоколад без сахара. Не знала, что тебе сейчас можно, поэтому взяла все сразу.

Мирослава невольно усмехнулась.

— Спасибо.

Повисла пауза.

— Я пришла не только извиниться за тот звонок, — тихо сказала Кристина. — Хотя и за него тоже. Ты имела право узнать не так.

— Но узнала именно так.

— Да.

Мирослава показала ей на кресло.

— Садись. Раз уж приехала.

Кристина села.

Людмила, бросив на нее строгий взгляд, тактично ушла в кухню, но недалеко.

— Ты давно знала? — прямо спросила Мирослава.

— О сделке? Да. О том, что это зайдет так далеко, — нет.

— И молчала.

Кристина не стала оправдываться.

— Да.

— Почему?

— Потому что в мире, где крутятся такие деньги, люди быстро учатся не открывать рот, если хотят жить спокойно.

— А ты захотела открыть.

— Потому что, когда я увидела тебя в списке приглашенных как «супруга, не подтверждено», меня затошнило.

Мирослава медленно перевела на нее взгляд.

— Что?

Кристина усмехнулась безрадостно.

— Именно так ты была обозначена в предварительных карточках рассадки. Как фактор риска. Как неудобная переменная.

Эти слова вонзились глубже, чем пощечина самой себе в ту ночь.

Не жена.

Не любимая женщина.

Фактор риска.

Неподтвержденная супруга.

Мирослава отвернулась.

— Господи.

— Прости.

— Не за что тебе извиняться. Не ты же это придумала.

— Нет. Но я была среди тех, кто видел и молчал.

В глазах Кристины впервые мелькнула вина — настоящая, не для вида.

— И еще, — сказала она после паузы. — Тебе стоит знать: Леон сейчас режет собственный бизнес живьем.

— Что?

— Он отказывается от связей, через которые шел вверх последние годы. Ссорится с людьми, которых раньше не смел тронуть. Снимает подписи, отзывает обязательства, разворачивает сделки, теряет деньги. Все ради одного — чтобы тебя и ребенка не тронули.

Мирослава не знала, что чувствовать.

Боль?

Удовлетворение?

Страх?

Потому что человек, способный ради нее крушить такую конструкцию, был тем же самым человеком, который ее в эту конструкцию однажды уже принес.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы ты понимала масштаб. И чтобы не думала, будто он просто красиво играет в раскаяние.

Мирослава медленно сжала пальцы на подлокотнике кресла.

— А если мне все равно?

Кристина внимательно посмотрела на нее.

— Тогда тебе еще больнее, чем я думала.

---

Глава 7

Глава 7

На третий день за городом Мирослава впервые почувствовала тишину внутри.

Не покой — до него было далеко.

Но хотя бы отсутствие постоянного звона в голове.

Лес за окнами жил своей жизнью. Сосны гудели на ветру. Дождь шел ровной серебряной стеной. Где-то далеко кричала птица. Мирослава сидела в плетеном кресле на террасе, закутавшись в теплый кардиган, и пила травяной чай. Людмила дремала в доме. Кристина уехала утром. Охрана была где-то вне поля зрения. Впервые за долгое время можно было не делать лицо, не держать спину, не ждать удара каждую минуту.

Ребенок внутри шевелился спокойно.

— Ты у меня умница, — шептала Мирослава, гладя живот. — Только ты не предавай, ладно?

Глаза защипало, но слезы так и не пришли.

Именно в такую минуту рядом появился он.

Леон.

Она даже не услышала, как подъехала машина. Просто почувствовала его прежде, чем увидела.

Он вышел на террасу без стука, в темном пальто, мокрый от дождя, с уставшим лицом и взглядом человека, который не умеет останавливаться, пока не добьется своего.

— Я же просила не приезжать без предупреждения.

— Я написал.

— Я не читала.

— Знаю.

Он остановился в двух шагах. Не ближе. Уже прогресс.

Мирослава смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то все равно тянется навстречу, как проклятая, непобедимая зависимость. Ей хотелось отвернуться. И хотелось встать, подойти, вдохнуть его запах, прижаться лбом к груди и на минуту перестать быть сильной.

За одно это желание она себя ненавидела.

— Что тебе надо?

— Посмотреть на тебя.

— Посмотрел. Уходи.

Леон едва заметно качнул головой.

— Нет.

Дождь шел за его спиной плотной серой стеной. На ресницах дрожали капли. Волосы промокли у висков. Он выглядел не как холодный делец из большого города, а как мужчина, которого неделями держит на ногах одно упрямство.

— Ты ешь? — спросил он.

Мирослава даже растерялась.

— Что?

— Нормально ешь?

— Ты издеваешься?

— Я спрашиваю.

— Да. Ем.

— Врач был?

— Был.

— Что сказал?

— Что если отец ребенка перестанет доводить мать, будет еще лучше.

В уголке его рта что-то дрогнуло. Почти улыбка. Почти память о том, как когда-то они умели язвить друг другу без крови.

— Справедливо.

Он снял пальто, повесил на спинку стула и сел напротив, не спрашивая разрешения. Мирослава вспыхнула, но не выгнала. И сама разозлилась на себя за эту слабость.

Несколько секунд они молчали.

Потом Леон достал из внутреннего кармана сложенный конверт.

— Что это?