— Ты где?

— У офиса.

— Поднимайся.

Голос был такой, что спорить не имело смысла.

Через пять минут я вошел в его кабинет и сразу понял: до него дошло не все, но уже достаточно.

На столе лежал распечатанный текст заявления Мирославы. Отец сидел за ним, как тяжелый каменный идол, и смотрел так, будто видит перед собой не сына, а потенциальную дыру в борту.

— Ты не хочешь мне ничего рассказать? — спросил он.

Я сел напротив.

— Например?

— Например, почему некоторые материалы, которые должны были остаться внутри, внезапно начали жить своей жизнью.

Вот оно.

Я пожал плечами.

— У тебя слишком много людей, пап.

— Не включай идиота.

— А ты не включай пророка.

Он медленно поднялся.

— Это ты, Рома?

Я тоже встал.

— А если и я?

Глаза у него потемнели.

— Ради чего? Ради этой девчонки?

Я усмехнулся.

— А тебе неприятно, что она не сломалась?

— Мне неприятно, что мой сын решил поиграть против семьи.

— Семьи? — я даже рассмеялся. — Нет у нас семьи. Есть ты. И есть люди, которых ты считаешь продолжением своей воли. Когда они перестают подчиняться — ты называешь это предательством.

Он подошел ближе.

— Осторожнее.

— А то что? Лишишь меня денег? Имени? Закроешь двери? Так ты этим всю жизнь и занимаешься. Только знаешь, в чем проблема? Я уже вырос достаточно, чтобы не бояться тебя так, как боялся в детстве.

Он сжал челюсти.

— Ты из-за матери своей сейчас мстишь?

— Нет, — ответил я честно. — Из-за себя. И из-за того, что не хочу смотреть, как ты еще одну женщину превращаешь в мясо ради сделки.

На секунду мне показалось, что он меня ударит.

Правда.

Но он лишь очень тихо сказал:

— Не лезь туда, куда не понимаешь.

Я улыбнулся.

— Это ты сейчас почти слово в слово повторил Леона.

Отец застыл.

Вот теперь интересно.

— Он знает?

— Что именно?

— Что ты вынес часть архива.

Я не ответил.

И этого оказалось достаточно.

Он кивнул сам себе.

— Понятно.

А потом добавил:

— Ну что ж. Раз вы оба решили играть против меня — посмотрим, кто из вас первым захлебнется.

Я смотрел на него и впервые за много лет не чувствовал ни страха, ни желания доказать что-то.

Только холодную ясность.

— Не мы против тебя, пап. Это ты уже настолько привык жрать людей, что перестал замечать, как они встают из-за стола.

Я вышел из кабинета, не дожидаясь ответа.

И уже в лифте понял: после этого разговора назад дороги действительно нет.

Ни мне.

Ни ему.

Ни, вероятно, Мирославе.