— Если бы ты сначала поговорила со мной…

— А если бы ты сначала не предал меня?

Эта фраза ударила его. Она увидела. На долю секунды он даже отшатнулся, как будто ему в грудь воткнули нож.

Но жалеть его Мирослава не собиралась.

— Уходи, — тихо сказала она. — Я не хочу тебя видеть.

— Нет.

— Уходи.

— Нет, Мирослава.

Он произнес ее полное имя так, что по коже пробежал холод. Не ласково. Не мягко. Твердо. Жестко. По-мужски. Так он говорил только тогда, когда решение уже принято и сопротивление бесполезно.

Но сейчас он ошибался.

— Ты сейчас не в том положении, чтобы истерить и разбрасываться словами.

— А ты не в том положении, чтобы указывать мне, как дышать.

— Ты моя жена.

— Уже нет.

Он наклонился так близко, что она увидела усталость в его глазах. Не показную. Настоящую. И злость. И страх. И что-то еще, от чего в груди все равно болезненно дернулось.

— Даже не думай, — тихо сказал он. — Не думай, что я позволю тебе уйти.

Мирослава замерла.

Вот оно.

Не извинение.

Не правда.

Не раскаяние.

Контроль.

Привычное право владеть.

Она посмотрела ему прямо в глаза и впервые за весь их брак ясно поняла одну страшную вещь: Леон Кофтор не просто любил. Он привык, что все, что ему дорого, принадлежит ему целиком. Люди. Женщины. Деньги. Решения. Будущее. И если нужно — он придавит, сломает, заставит, но не отпустит.

Только Мирослава больше не была готова быть его собственностью.

— Посмотрим, — шепнула она.

И в этот момент впервые увидела, как в его взгляде мелькнула настоящая тревога.

---

Глава 3

Глава 3

Утром в палату вошла Людмила Легкова.

Мирослава, увидев ее на пороге, едва не расплакалась от облегчения.

Людмила была старшей сестрой ее матери, женщиной с мягкими, но очень сильными руками, прямой спиной, простым лицом без намека на светскую лощеность и редкой способностью входить в комнату так, будто вместе с ней приходит порядок. Ей было за пятьдесят, она всю жизнь преподавала литературу, терпеть не могла фальшь и смотрела на людей так, что даже лжецы рядом с ней начинали чувствовать себя маленькими.

— Господи, Мира, — выдохнула она, ставя сумку на стул. — До чего ж ты себя довела.

Мирослава отвернулась, потому что слезы все-таки подступили.

— Тетя Люда…

— Иди сюда, моя девочка.

Людмила осторожно присела на край кровати и, наклонившись, обняла ее так бережно, будто Мирослава снова была ребенком, упавшим с велосипеда и ободравшим колени.

И только в этих объятиях Мирослава наконец-то разрыдалась по-настоящему.

Не красиво. Не тихо. Не по-женски сдержанно. А сотрясаясь всем телом, задыхаясь, цепляясь пальцами за ее плечи, будто если отпустит — развалится совсем.

Людмила молчала. Только гладила по волосам.

Когда слезы немного схлынули, она подала платок и воду.

— Рассказывай.

Мирослава рассказала все.

Про звонок Кристины Максимовой. Про ресторан. Про Галину Дерезину. Про прессу. Про пощечину. Про больницу. Про ночной визит Леона. Про то, как он даже здесь умудрился говорить с ней не как с любимой женщиной, а как с проблемой, которую надо взять под контроль.

Людмила слушала молча.

И чем дальше, тем жестче становилось ее лицо.

— Значит, так, — сказала она, когда Мирослава замолчала. — Первое: ты сейчас никуда не дергаешься и не рвешься домой. До выписки лежишь. Второе: все разговоры с этим человеком — только при мне или через юриста. Третье: если он думает, что ты одна и тебя можно продавить, он очень ошибается.

— Тетя Люда, — слабо улыбнулась Мирослава. — Ты сейчас звучишь страшнее него.

— И правильно. Кто-то же должен.

Мирослава вытерла щеки и с тоской посмотрела в окно.

— Я не понимаю, как так вышло. Он ведь не был чудовищем. Он… он любил меня.

— Может, и любил, — спокойно сказала Людмила. — Только некоторые мужчины любят так, что женщине потом приходится выживать.

Эта фраза впилась в самое сердце.

Любовь, после которой нужно выживать.

Да.

Именно так это и выглядело.

— Он вчера сказал: «Ты моя жена». Так… как будто я вещь. Как будто можно сделать со мной что угодно, а потом напомнить, кому я принадлежу.

Людмила поджала губы.

— Вот потому и надо включать голову раньше, чем сердце. Особенно рядом с такими.

Мирослава опустила глаза.

— Я же слепая была, да?

— Нет. Ты была влюбленная. А это часто страшнее.

После обеда пришла врач и обрадовала: состояние стабилизируется, если дальше все будет спокойно, через пару дней можно отпустить домой под наблюдение.

Домой.

От одного этого слова внутри снова защемило.

Дом, где каждая вещь пропитана им. Где его рубашки в шкафу. Где на кухне его чашка. Где на подоконнике горшок с базиликом, который он зачем-то сам купил и почему-то ужасно гордился, что тот прижился. Где в спальне постель, на которой они засыпали, обнимаясь. Где детская, которую они выбирали вместе.

И где он, вероятно, уже снова все решает без нее.

Будет ли она вообще возвращаться туда как жена?

Или вернется уже как женщина, которая собирает свою жизнь по кускам?

Телефон Людмилы, лежавший на столике, завибрировал.

Та взяла его, посмотрела на экран и приподняла брови.

— Это он.

Мирослава напряглась всем телом.

— Не бери.

— Возьму.

— Тетя Люда…

— Возьму, сказала.

Она нажала на прием и включила громкую связь.

— Слушаю.

На другом конце повисла короткая пауза.

— Это Людмила Сергеевна?

— Да. А вы, полагаю, человек, который решил добить мою племянницу публичным унижением?

Голос Леона стал холоднее на градус.

— Я хочу поговорить с Мирой.

— Не хотите. Вы хотите на нее надавить.

— Я не собираюсь ничего делать через вас.

— Придется, — отрезала Людмила. — Потому что пока она восстанавливается после вашего представления.

— Я приеду вечером.

— Нет.

— Это не вам решать.

— Ошибаетесь. Сейчас — мне.

В трубке стало очень тихо.

Потом Леон заговорил медленно, отчетливо, как человек, привыкший, что его слушают до конца.

— Я не знаю, что Мира успела себе придумать, но я не отказываюсь ни от нее, ни от ребенка. И если вы хотите ей добра, не настраивайте ее против меня.

Людмила усмехнулась.

— А если вы хотите ей добра, перестаньте создавать ситуации, в которых женщину в положении увозят в стационар после новостей о чужой помолвке.

— Это не помолвка.

— Да мне все равно, как вы назовете свой позор.

Мирослава прижала ладонь ко рту. В другой ситуации она бы даже испугалась. Но сейчас слова тети Люды обжигали сладким, почти детским чувством защищенности.

Наконец-то кто-то говорил с ним не снизу вверх.

— Передайте ей, — глухо произнес Леон, — что я все равно приеду.

— Передам, — спокойно ответила Людмила. — А вы передайте своей Галине Дерезиной, что беременных женщин лучше не трогать. Иногда они потом встают — и очень больно кусаются.

И отключилась.

Мирослава уставилась на нее с восхищением.

— Я тебя обожаю.

— Еще бы, — буркнула Людмила. — Ешь суп.

— Не хочу.

— Надо.

— Не лезет.

— Мирослава Димитрова, если ты сейчас же не возьмешь ложку, я вызову твою мать, и тогда ты поймешь, что такое настоящий ужас.

Мирослава не выдержала и рассмеялась сквозь остаточную хрипоту.

И в этом смехе впервые за последние сутки появилось что-то, кроме боли.

Что-то живое.

Что-то похожее на начало сопротивления.

---

Глава 4

Глава 4

Выписали ее через три дня.

Домой Мирослава возвращалась как на чужую территорию.

Людмила сидела рядом в машине и всю дорогу что-то говорила — про список лекарств, режим, покой, еду, прогулки, дыхание, обследования, а Мирослава смотрела в окно и чувствовала, как внутри нарастает глухое напряжение. Дом не ждал ее как убежище. Дом ждал как место преступления.