— А если я выйду и назову фамилии?

— Тогда будет война не только репутационная, но и уголовная, корпоративная и политическая. Вы уверены, что готовы прямо сейчас снести крышу с этой конструкции?

Я посмотрел на него так, что он сразу заткнулся.

Да, я был готов.

Проблема в том, что под этим завалом может оказаться Мирослава. И ребенок.

Именно это держало меня от того, чтобы разнести все к черту.

Телефон на столе засветился именем Галины.

Я не взял.

Через минуту снова.

Опять.

На третий раз я ответил.

— Что?

— Ты видел? — ее голос дрожал. — Это не я.

Я закрыл глаза.

Даже сейчас первым делом — не “как Мира”, не “что делать”, а “это не я”.

— Я тебя не обвинял.

— Но подумал.

— Да.

Она шумно выдохнула.

— Леон, послушай. Отец уже не контролирует все каналы, там половина людей действует на опережение. Им кажется, что чем быстрее они утопят Мирославу, тем быстрее ты сдашься.

— Я не сдамся.

— Я знаю. И именно поэтому они звереют. Ты не понимаешь, какой он сейчас.

Я резко поднялся из-за стола и подошел к окну.

— А ты не понимаешь, что мне плевать, какой он. Пока это касается только меня — плевать. Как только он лезет к моей жене и ребенку — это его проблема, а не моя.

На том конце повисло молчание.

Потом Галина сказала тихо:

— Ты все равно называешь ее женой.

Мне захотелось швырнуть телефон в стену.

— Потому что она и есть моя жена.

— А я?

Я даже не задумался.

— Ошибка.

Сказал и сам почувствовал, как жестоко это прозвучало.

Но обратно уже не забрал бы.

Потому что это было правдой.

На том конце — прерывистый вдох.

Потом очень тихо:

— Я ведь когда-нибудь за это тебя возненавижу.

— Уже пора, — ответил я и отключился.

Вернувшись к столу, я заметил, как все трое сидящих напротив мужчин старательно делают вид, что ничего не слышали.

И правильно.

Потому что если бы сейчас кто-то из них открыл рот не вовремя, я бы сорвался.

— Продолжаем, — сказал я.

Но через пять минут понял, что бесполезно. Я не слышал ни цифр, ни имен. Только видел перед глазами лицо Мирославы, когда она последний раз сказала мне: “Назад дороги больше нет”.

А потом мне доложили, что Роман снова вышел с ней на связь.

Вот тогда я уже не выдержал.

Набрал его еще раз.

— Ты совсем охерел?

Он засмеялся. Спокойно. Почти лениво.

— И тебе добрый вечер.

— Что ты опять ей пишешь?

— То, что ты должен был сделать первым: приношу полезную информацию, а не обещания вечной любви.

— Я тебя предупреждал.

— А я тебя — нет. Но сейчас предупрежу. Если ты и дальше будешь думать членом, а не головой, у тебя из-под носа уведут не женщину. У тебя уведут ее доверие окончательно.

Я сжал зубы.

— Не лезь в то, чего не понимаешь.

— О, я как раз слишком хорошо понимаю. Ты все еще пытаешься бороться за место рядом с ней через право сильного. А ей сейчас нужен не сильный. Ей нужен безопасный.

Вот эта фраза меня добила.

Потому что он был прав настолько, что хотелось выть.

И именно поэтому я ответил ровно:

— Еще раз подойдешь к ней без согласованного контура — я тебя закопаю.

— Попробуй, — спокойно сказал он. — Только потом не удивляйся, если она встанет между нами не на твою сторону.

И отключился.

Я остался стоять посреди кабинета, глядя в темный экран.

Безопасный.

Черт.

Я всегда думал, что для Мирославы я именно это и был. Опора. Дом. Стена. Мужчина, рядом с которым можно не оглядываться.

А теперь сам стал для нее источником угрозы.

Это было, наверное, самым справедливым и самым невыносимым наказанием за все, что я сделал.

---

Глава 29. Мирослава

Глава 29. Мирослава

К вечеру я вымоталась так, будто разгружала вагоны.

Хотя фактически весь день провела между ноутбуком, телефоном и разговорами. Но, оказывается, моральная война жрет силы не хуже физической. Особенно когда ты беременная, у тебя скачет давление, тянет поясницу, а еще нужно следить, чтобы твои слезы случайно не превратились в чей-то подарок.

Роман прислал то, что обещал.

Файлы пришли архивом. Переписка. Внутренние заметки. Пара голосовых расшифровок. Не весь объем, но более чем достаточно, чтобы волосы у меня на затылке встали дыбом.

В одном из сообщений помощник Дерезина сухо писал:

“Основная цель — эмоционально дестабилизировать объект до родов, чтобы К. был вынужден вернуться в переговорный контур на наших условиях.”

Объект.

Это была я.

Я.

Женщина с ребенком под сердцем.

Не человек. Не жена. Не мать.

Объект.

Я перечитала эту строчку раз десять. И с каждым разом во мне поднималось что-то все темнее. Все холоднее. Все решительнее.

— Вот ублюдки, — выдохнула Людмила за моим плечом.

Вера Ильинична была еще жестче:

— Это уже не грязная сплетня. Это практически признание в целенаправленном психологическом давлении. Если грамотно развернуть, можно очень больно их ткнуть.

Я смотрела в экран и чувствовала, как во рту становится металлически сухо.

— Разворачивайте.

— Мирослава, — осторожно сказала Людмила, — ты уверена? После этого действительно дороги назад не будет.

Я повернулась к ней.

— А какая назад дорога, теть Люд? Куда? В брак, где меня уже продали и перепродали? В любовь, где мою беременность используют как точку давления? В семью, где у мужа другая беременная женщина? Мне уже некуда возвращаться. Только вперед.

Она молча обняла меня за плечи.

Я впервые заметила, как она постарела за последние недели. Словно и моя боль тоже легла на нее морщинами у глаз.

— Девочка моя, — шепнула она. — Только не ожесточайся до конца. Ладно? Не давай им забрать у тебя сердце.

Я закрыла глаза.

Поздно.

Или почти поздно.

Потому что прямо в этот момент в телефоне загорелось новое сообщение от Леона.

Нам нужно поговорить срочно. Не по телефону.

Я долго смотрела на экран.

Потом набрала ответ:

Только если это касается ребенка или новой атаки.

Точки печатались долго.

Потом пришло:

Это касается тебя.

Я едва не рассмеялась.

Конечно.

Все всегда “касается меня”, когда ему срочно нужно влезть обратно в мое пространство.

Я не ответила.

Через минуту — звонок.

Людмила посмотрела вопросительно.

Я взяла трубку и сразу включила громкую.

— Да.

— Спасибо, что хотя бы взяла.

Господи.

Этот голос.

Я даже ненавидела то, как мое тело по-прежнему откликается на его тембр. Как будто внутри все еще жив тот кусок меня, который хочет закрыть глаза, поверить и прижаться к нему лбом.

— Говори.

— Я знаю, что у тебя сейчас часть переписки от Дерезина.

Я выпрямилась.

— Откуда?

— Неважно.

— Еще как важно.

— Мира…

— Нет. Откуда ты знаешь?

Пауза.

А потом он тихо сказал:

— Я слил часть архива Роману сам.

У меня воздух в легких кончился.

— Что?

Людмила тоже ошарашенно уставилась на телефон.

— Я не мог дать это тебе напрямую, — продолжил Леон. — Ты бы не поверила, что я не редактировал, не чистил, не готовил удобную версию. Через него у тебя есть шанс принять это как независимый источник.

Я села.

Потому что ноги просто перестали держать.

— То есть… это ты?

— Частично. Не все, что у него есть, от меня. Но ключевые материалы — да.

Я смотрела в пустоту.

Это было в его стиле. Гениально. Подло. Логично. Эффективно.

Использовать сына врага как безопасный канал к женщине, которая больше тебе не верит.

— Ты совсем больной, — прошептала я.

— Возможно.

— Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

— Понимаю.

— Нет, Леон, не понимаешь! — сорвалась я. — Ты снова играешь в шахматы с моей жизнью! Даже помогая мне, ты все равно не можешь сделать это прямо! Все через схемы, людей, ходы, перекладки!