Телефон завибрировал в ладони так резко, что у Мирославы дрогнули пальцы. Она как раз стояла у зеркала в гардеробной, медленно застегивая на груди домашний шелковый халат. Живот уже заметно округлился, мягко натягивая ткань, и она машинально провела по нему ладонью, улыбаясь той особенной, тайной улыбкой, которой улыбаются только женщины, разговаривающие со своим еще не рожденным ребенком без слов.

Она ждала мужа.

С самого утра ждала. С вечера. С прошлой недели. С того самого дня, как он сухо написал, что задержится еще на несколько дней, потому что «вылезла срочная история по проекту». Мирослава уже научилась не обижаться на это всерьез. У ее мужа была слишком большая жизнь, слишком высокий размах, слишком много людей, денег, решений, от которых зависело все на свете, кроме разве что ее собственного сердца. А оно, как назло, зависело именно от него.

На экране вспыхнуло имя: Кристина.

Мирослава нахмурилась. Кристина Максимова звонила редко. Настолько редко, что каждый ее звонок почему-то заранее отдавал тревогой. Они не были близкими подругами, скорее — вынужденным продолжением общего круга. Кристина знала ее мужа по работе, пару раз бывала у них дома, улыбалась слишком красиво, говорила слишком вежливо и смотрела слишком внимательно. Мирослава всегда чувствовала рядом с ней невидимый холодок, но не могла объяснить себе, откуда он.

— Да? — ответила она, все еще глядя в зеркало.

— Ты одна? — голос Кристины был странным. Натянутым. Слишком ровным.

Мирослава обернулась к двери, будто проверяя, не стоит ли кто-то за спиной.

— Да. А что случилось?

Пауза длилась недолго, но внутри у Мирославы успело неприятно сжаться все.

— Мне, наверное, не надо в это лезть, — тихо сказала Кристина. — Но если я промолчу, потом сама себе не прощу.

У Мирославы моментально пересохло во рту.

— Кристина, говори прямо.

— Твой муж сегодня не на переговорах.

Слова ударили мягко, почти беззвучно, но так, что в ушах сразу загудело.

— Что значит не на переговорах?

— Он в «Астории Плаза». На закрытом ужине. И он там не один.

Мирослава смотрела на свое отражение и не узнавала собственное лицо. Еще минуту назад оно было теплым, живым, домашним. Сейчас побелело так, словно из-под кожи одним рывком выпустили всю кровь.

— С кем? — спросила она и сама не узнала свой голос.

Кристина тяжело выдохнула.

— С Галиной Дерезиной. И с ее отцом. Мирослава… там идет не просто ужин. Там объявляют их помолвку.

Тишина накрыла квартиру, как ледяная вода. В гостиной тихо тикали часы. На кухне гудел холодильник. За окнами шел обычный московский вечер, безжалостно спокойный, яркий, чужой.

— Ты врешь, — одними губами прошептала Мирослава.

— Я бы очень хотела.

Мирослава резко села на пуф у туалетного столика, потому что пол поплыл. Под сердцем толкнулся ребенок — резко, сильно, будто тоже испугался. Она схватилась за живот обеими руками.

— Не может быть, — выдохнула она. — Он бы… он бы не посмел.

Кристина молчала.

Это молчание и было самым страшным.

— Ты еще там? — шепотом спросила Мирослава.

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что меня тоже туда позвали. И потому что я сейчас стою в туалетной комнате этого проклятого ресторана и смотрю, как твой муж принимает поздравления.

Мирослава закрыла глаза.

Где-то глубоко в ней, под слоем любви, доверия, ожидания, слепой преданности, уже давно жила тревога. Неоформленная, стыдная, липкая. Она пряталась за каждым его поздним звонком, за каждой внезапной командировкой, за каждым взглядом в сторону, за каждой оборванной фразой. Мирослава гнала ее прочь, потому что любила слишком сильно. Потому что беременная женщина вообще не должна думать о плохом. Потому что они ждали ребенка. Потому что он целовал ей живот и шептал: «Мои девочки». Потому что не может же человек держать в руках твою жизнь и одновременно готовить тебе такую казнь.

А может.

Оказалось — может.

— Не приезжай, — быстро сказала Кристина, словно прочитала ее мысли. — Ты сейчас в положении, тебе нельзя. Я просто… я не могла не сказать.

Но Мирослава уже поднялась.

Внутри разливался такой холод, что у нее звенели зубы.

— Спасибо, — сказала она чужим голосом. — Дальше я сама.

Она отключилась, не услышав ответа.

Несколько секунд стояла посреди гардеробной, глядя на вечернее платье цвета темного вина, которое купила месяц назад и берегла к их годовщине. Потом медленно подняла его с вешалки.

Если ее убивают — она хотя бы посмотрит убийце в глаза.

И пусть потом весь их нарядный мир захлебнется кровью, слезами, позором, ненавистью — чем угодно.

Но сегодня никто не посмеет сделать из нее тихую, покорную, удобную тень.

Сегодня Мирослава Димитрова сама войдет в этот зал.

И унесет с собой чью-то красивую жизнь в огне.

---

Глава 1

Глава 1

Мирослава смотрела на двери ресторана и не чувствовала собственных ног.

Швейцар что-то вежливо говорил, распахивая перед ней тяжелую створку. Администратор улыбалась той самой дорогой, безупречной улыбкой, которой улыбаются тем, чьи имена уже внесены в особые списки. Кто-то забрал у нее легкий плащ. Кто-то предложил помощь. Кто-то, кажется, даже назвал по имени.

Она никого не слышала.

В ушах стоял гул.

Большой банкетный зал «Астории Плаза» сиял золотым светом, хрусталем, белыми цветами, ледяным блеском бокалов и самодовольным лоском чужого благополучия. Мирослава увидела все сразу. Высокие композиции на столах. Мерцающие свечи. Мужчин в дорогих костюмах. Женщин с идеально уложенными волосами и натянутыми лицами. Музыкантов у сцены. Журналистов у дальней стены.

И его.

Леон Кофтор стоял в центре этого праздника, как человек, которому принадлежит мир.

Высокий. Невозмутимый. В темно-синем костюме, будто отлитом прямо по телу. Уверенный поворот головы. Ровная спина. Сдержанная улыбка, которой он умел обезоруживать министров, партнеров, инвесторов и, как оказалось, собственную беременную жену.

Рядом с ним стояла Галина Дерезина.

Хрупкая, длинноногая, в светлом платье с открытыми плечами, с тяжелыми блестящими волосами, лежащими по спине, и с той породистой, выученной статью, которую невозможно подделать. Она держала пальцы на его предплечье так, словно имела на это полное право. Словно делала это уже давно. Словно привыкла.

За ними возвышался ее отец — Константин Дерезин, крупный, седой, грузный мужчина с тяжелым лицом и глазами человека, привыкшего покупать все, что ему понравится. Даже чужие семьи.

Леон что-то ответил очередному собеседнику, слегка повернул голову — и увидел Мирославу.

Улыбка с его лица исчезла не сразу. Сначала она дрогнула. Потом замерла. Потом стекла, как треснувшая маска.

Галина почувствовала перемену и тоже обернулась.

И весь зал будто вдохнул.

Мирослава шла к ним медленно. Прямо. Красиво. С ледяной спиной, с поднятым подбородком, с огнем в глазах. Темно-винное платье облегало ее фигуру так, что округлившийся живот уже невозможно было не заметить. И именно это делало ее появление не просто эффектным — уничтожающим.

Слишком живая. Слишком настоящая. Слишком явная жена. Слишком явная мать его будущего ребенка.

Никто не смел сказать ни слова.

— Мира, — тихо произнес Леон, когда между ними осталось несколько шагов.

Вот только в этом зале больше не было мужчины, который называл ее так, и женщины, которая таяла от этого голоса.

— Продолжай, — сказала она спокойно. — Не останавливайся. Ты ведь ради этого все устроил? Чтобы я вошла в самый красивый момент?

Галина побледнела.

Константин Дерезин сузил глаза, как человек, которому не нравится, когда в сценарии появляется лишний персонаж.