Нет.

Теперь придется заслуживать каждый миллиметр ее доверия заново.

Если вообще будет что заслуживать.

---

Глава 26. Мирослава

Глава 26. Мирослава

Я думала, что хуже уже не будет.

Как же наивно.

На следующее утро в сеть слили видео.

Короткое. Смонтированное. Грязное.

Тот самый вечер в ресторане. Только без контекста. Без его руки на Галине. Без взгляда Дерезина. Без холодной витринной мерзости, которую я увидела, когда вошла в зал. Только я — беременная, напряженная, подходящая к Леону, и потом — моя пощечина.

Подпись была еще гаже самого ролика.

“Нестабильная супруга устроила истерику на почве ревности. Инсайдеры утверждают, что бизнесмен К. давно хотел разойтись мирно, но девушка не умеет отпускать.”

Я смотрела в экран и чувствовала, как меня накрывает такой волной ярости, что даже слез не было.

Никаких.

Только огонь.

Людмила за моей спиной выдала такое, что мне даже легче стало. Вера Ильинична уже звонила, требуя не трогать комментарии и срочно сохранять все копии.

А я сидела и понимала одну вещь.

Это не просто сплетни.

Это попытка переписать реальность.

Из него — жертву.

Из меня — безумную, навязчивую, истеричную женщину, которая не умеет принять, что ее больше не любят.

От этого во мне что-то окончательно встало на дыбы.

Я сама набрала Леона.

Он ответил мгновенно.

— Да.

— Это выложил твой Дерезин?

На том конце сразу стало тихо.

— Я разбираюсь.

— Не “разбираюсь”, Леон. Да или нет.

— Скорее всего, да.

— Отлично.

— Мира, послушай—

— Нет, теперь ты послушай меня.

Я встала, сама не замечая, как начинаю ходить по комнате.

— Если до этого момента я еще хоть где-то внутри надеялась, что можно будет тихо разойтись и сохранить человеческое лицо, то теперь все. Все. Я больше никого не щажу.

— Не делай резких—

— Резких? — засмеялась я. — После того, как меня уже выставили психопаткой на всю страну? После того, как по моему ребенку прошлись грязными сапогами? Нет, дорогой. Теперь будет по-моему.

Он молчал.

А я впервые чувствовала, как внутри не просто боль, а сила. Голая. Горячая. Злая. Живая.

— Ты хотел, чтобы я сидела тихо? Не выйдет. Твоя Галина хочет войны? Будет ей война. Твой Дерезин хочет меня размазать? Я покажу, как размазывают тех, кто полез к беременной женщине.

— Мирослава…

— Не перебивай. Ты дал мне слишком мало правды слишком поздно. Теперь я сама возьму все, что мне нужно. И если для этого придется поднять на уши прессу, юристов, врачей, старые документы и каждую их лживую рожу — я это сделаю.

Он дышал в трубку тяжело. Я слышала.

— Ты сейчас на эмоциях.

— Нет, Леон. Вот теперь я наконец на холодной злости.

Это была правда.

Пугающая правда.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

Я остановилась у окна.

Посмотрела на свое отражение. На живот. На собственные глаза, ставшие какими-то чужими и очень взрослыми.

И ответила:

— Отбирать у вас сценарий.

После этого я отключилась.

Потом подошла к зеркалу ближе и долго смотрела на себя.

Да. Это была я.

Только больше не прежняя.

И впервые за все это время мне стало ясно: если они сделали из меня публичную боль — я превращу себя в публичную силу.

Пусть подавятся.

Глава 27. Мирослава

Глава 27. Мирослава

После того звонка во мне будто выключили что-то мягкое.

Не любовь — нет, к сожалению, любовь не выключается щелчком, сколько бы боли в нее ни залили. Но выключилась жалость. Та самая, из-за которой я все время пыталась оглядываться: а как ему, а что у него в голове, а вдруг он и правда зажат между давлением, схемами, чужими решениями, а я сейчас добью его окончательно. Вот это — умерло.

Потому что на видео была я.

Не он. Не Дерезин. Не Галина.

Я — с перекошенным лицом, в кадре, который специально обрезали так, чтобы из сильной, униженной женщины сделать истеричную дуру.

И я смотрела на это уже не как жена, которой больно за брак. А как мать. Мою дочь еще не родили, а ее уже подводят под репутацию “ребенка от скандальной психички”.

Нет.

Я не дам.

Вера Ильинична приехала через час. С порога, не разуваясь, сказала:

— Отлично. Теперь у нас развязаны руки.

Я даже не сразу поняла.

— Что в этом отличного?

— То, что они пошли в грязную публичную атаку первыми. А значит, у нас есть моральное и юридическое право отвечать жестко. До этого нам еще можно было вменять эмоциональность. Теперь — нет.

Людмила поставила перед ней чай.

— И что ты предлагаешь?

Вера Ильинична села за стол, открыла ноутбук и начала загибать пальцы.

— Первое: фиксируем клеветнические вбросы, включая формулировки про нестабильность и сомнительное отцовство. Второе: готовим досудебки по ряду ресурсов. Третье: через доверенный источник аккуратно пускаем информацию, что семья Дерезиных пыталась использовать личную жизнь беременной женщины в корпоративной войне.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри впервые появляется что-то похожее на профессиональный азарт. Страшный, конечно. Я бы с удовольствием никогда его не знала. Но раз уж меня сюда затолкали — я хотя бы научусь держать удар с открытыми глазами.

— А если они пойдут дальше? — спросила я.

— Пойдут, — отрезала Вера Ильинична. — Даже не сомневайся. Но теперь вопрос не в том, как спрятаться. А как задавить морально раньше, чем они развернут вторую волну.

Я медленно кивнула.

— Значит, давим.

Людмила посмотрела на меня внимательно.

— Ты уверена?

Я повернулась к ней.

— А у меня есть другой вариант? Снова заплакать, закрыться, подождать, пока они еще пару недель повозят мной по полу? Нет. Пусть подавятся.

Телефон завибрировал.

Я даже не удивилась, увидев новое сообщение от Романа.

Видел слив. Это еще не максимум. Если решишь идти в лоб — могу дать кое-что посерьезнее.

Я прочитала, и у меня по спине пробежал холодок.

— Что? — тут же спросила Вера Ильинична.

Я молча повернула к ней экран.

Она быстро пробежалась взглядом и задумалась.

— Ответь, что готова встретиться еще раз. Но только здесь. Или в моем присутствии на другой площадке.

— Думаете, стоит продолжать?

— Думаю, если сын Дерезина реально решил пойти против отца, это наш шанс получить документы, которых иначе никто не увидит.

Людмила тяжело вздохнула.

— Мне уже начинает казаться, что вокруг тебя слишком много мужчин, которые внезапно хотят тебя спасать.

Я сухо усмехнулась.

— Один уже доспасался.

Эта фраза повисла в комнате тяжело.

Потому что мы все знали, о ком я.

Я написала Роману коротко:

Только при моих условиях.

Ответ пришел почти мгновенно.

Уже понял. Вечером скину, что именно могу отдать.

Я отложила телефон.

Сердце билось быстро, но уже не от паники. От предчувствия.

Да, мне страшно. Да, мне больно. Да, иногда я до сих пор ночью обнимаю подушку и тихо плачу, чтобы никто не слышал.

Но впервые за все это время мне стало очевидно: моя месть не будет про истерику.

Она будет про правду, сказанную в правильный момент.

А такая месть всегда самая страшная.

---

Глава 28. Леон

Глава 28. Леон

Когда я увидел новый слив, у меня было одно желание — поехать к Дерезину и размозжить ему лицо о его же мраморный стол.

Вместо этого я сидел в переговорной с двумя своими безопасниками и одним человеком из медийного крыла, который уже десятый раз объяснял мне, почему прямое публичное опровержение сейчас хуже, чем точечные удары по каналам распространения.

— Нам нужно время, — говорил он. — Если вы выйдете с эмоциональной реакцией, это только подогреет сюжет.