Лицо Мирославы побелело.

— Откуда ты…

— Потому что я видела досье.

Она долго молчала.

— Там есть что-то, чего я не знаю? — спросила наконец.

Вот это был самый тяжелый момент.

Потому что да. Было.

— Твой отец, — сказала я осторожно, — незадолго до смерти пытался выйти на людей Леона.

Мирослава замерла.

— Что?

— Он хотел денег.

— Зачем?

— Насколько я поняла, сначала — просто на долги. Потом начал шантажировать тем, что даст интервью о твоем детстве и о том, как “простая девочка” попала в мир больших денег.

Она побледнела еще сильнее.

— Нет.

— Да.

— Нет. Он бы не посмел.

Я чуть прикрыла глаза.

Какие же вы все одинаковые, когда дело касается тех, кого любите или любили. Всегда до последнего ищете в них хоть остатки человеческого.

— Мирослава, твой отец давно перестал быть тем, кого можно оценивать через “посмел бы — не посмел”. Он был сломанным и жадным. А жадные люди в отчаянии делают все.

Она сидела неподвижно. Только пальцы вцепились в подлокотник так, что побелели костяшки.

— Леон знал?

— Да.

— И молчал.

— Да.

— Господи…

Она прикрыла глаза ладонью, и я впервые увидела в ней не ледяную женщину, а просто уставшую беременную девочку, на которую за один месяц вылили столько грязи, сколько другой бы хватило на десять лет вперед.

— Почему он не сказал? — прошептала она.

Я ответила честно:

— Потому что был уверен, что тебя это добьет. И потому что сам решил “разобраться”.

— Конечно. Он же у нас все решает сам.

Я не стала спорить.

Потому что это было чистой правдой.

— Есть еще кое-что, — сказала я.

Она медленно опустила руку.

— Боже, у вас там бездонная яма, что ли?

— Почти.

— Говори.

Я вдохнула.

— Галина беременна неслучайно.

Мирослава смотрела на меня секунду. Две. Три.

— В смысле?

— Я думаю, она специально это допустила.

— Ты думаешь — или знаешь?

— Знаю косвенно. Ее врач — родственница моей подруги. Я не видела карты. Но слышала, что за три месяца до беременности Галина сняла имплант. Тайно. Без уведомления семьи.

Мирослава медленно откинулась на спинку дивана и издала какой-то беззвучный, короткий смешок.

— То есть эта тварь решила привязать его ребенком.

— Похоже на то.

— А он знает?

— Нет. И вряд ли поверит, если это сказать без доказательств.

Она снова замолчала.

Я смотрела на нее и понимала: вот сейчас решается что-то очень важное. Либо она рухнет. Либо станет еще опаснее.

— Спасибо, — сказала она неожиданно.

— За что?

— За то, что ты хотя бы сейчас перестала быть удобной.

Мне стало неприятно жарко.

Потому что это “хотя бы сейчас” било по самолюбию слишком точно.

— Не делай из меня хорошую, — сказала я. — Я такой не являюсь.

— А я и не делаю.

И это, наверное, было самым честным разговором между нами за все время.

---

Глава 13. Леон

Глава 13. Леон

Когда мне позвонили и сказали, что Кристина снова была у Мирославы, я чуть не разнес кабинет.

Не потому, что Кристина могла настроить ее против меня. Хуже уже некуда. А потому, что я слишком хорошо знал: если Кристина поехала сама, значит, у нее в руках еще одна порция дерьма, которую она решила вывалить именно сейчас.

И я оказался прав.

Мирослава перестала брать мои звонки в тот же вечер.

Я приехал к дому уже затемно. На автомате. Даже не успел подумать, что надо сначала остынуть. Внутри все кипело. От Кристины. От Дерезина. От Галины. От собственной тупости. От того, что я все сильнее чувствовал: почва уходит не под ногами, а прямо из-под жизни.

Меня впустили.

В холле было темно, только в гостиной горел торшер. Мирослава сидела в кресле у окна, поджав под себя ноги. В руках — стакан воды. Волосы распущены по плечам. Лицо бледное, спокойное и такое отстраненное, что у меня моментально закружилась голова от нехорошего предчувствия.

— Что она тебе сказала? — спросил я без приветствия.

Она подняла на меня глаза.

— А ты с порога всегда так разговариваешь с женщиной, которую якобы любишь, или это только для меня особый формат?

Я заставил себя выдохнуть.

— Прости. Не так. Что тебе наговорила Кристина?

— Правду, Леон. Ты ведь заметил, как мне везет на правду в последнее время?

Я подошел ближе.

— Конкретно.

— Конкретно? — Она медленно поставила стакан. — Конкретно ты снова решил за меня, что я выдержу, а что нет. Конкретно мой отец пытался продать мою грязь людям, с которыми ты связан. Конкретно ты молчал. Конкретно твоя любовница, похоже, залетела от тебя не случайно. Достаточно конкретно?

Я зажмурился на секунду.

Ну спасибо, Кристина.

— Я не знал про беременность специально, — сказал я. — И про имплант не знал.

— А про отца знал.

— Да.

— И молчал.

— Да.

— Почему?

Вот этот вопрос звучал у Мирославы всегда особенно страшно. Не потому что она не знала ответа. А потому что хотела услышать, хватит ли у меня мужества не врать.

Я присел напротив и провел ладонью по лицу.

— Потому что он был уже на дне. Потому что я закрыл его долги и добился, чтобы он исчез из поля. Потому что надеялся, что это никогда не вылезет к тебе.

— Надеялся, — повторила она. — То есть ты в очередной раз решил, что можно скрыть часть правды, если тебе кажется, что так будет лучше.

Я поднял на нее взгляд.

— Да.

— Ты неисправим.

— Возможно.

— Нет, не возможно. Точно.

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то окончательно ломается. Какое-то последнее мужское убеждение, что если достаточно сильно постараться, можно все удержать руками.

Нельзя.

Она ускользала не физически. Хуже. Внутренне. И я не знал, как это остановить.

— Я хочу, чтобы ты уволил свою охрану у въезда, — сказала она вдруг.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это небезопасно.

— Для кого? Для меня? Или для твоего контроля?

— Для тебя.

— Я не верю.

Меня будто ударили.

Я молча встал.

Подошел к окну. Несколько секунд смотрел в темноту. Потом развернулся к ней.

— Хорошо. Тогда без красивых слов. Я не только за твою безопасность боюсь. Я боюсь, что ты исчезнешь.

Она не отвела глаз.

— А если исчезну?

— Я сойду с ума.

Сказал — и сам почувствовал, как это жалко звучит. Почти мальчишески. Почти беспомощно.

Но это было правдой.

Мирослава смотрела на меня долго. Потом тихо произнесла:

— А знаешь, что самое страшное? Еще месяц назад от этих слов я бы растаяла. А сейчас слышу их — и думаю только о том, что ты испугался потери собственности.

— Ты не собственность.

— Докажи.

Я замолчал.

Потому что доказать это словами было невозможно.

Она подалась вперед.

— Отпусти меня, Леон.

Я медленно покачал головой.

— Нет.

— Тогда ты и правда меня не любишь. Ты просто не выносишь мысль, что я могу жить без тебя.

Господи, как же она била точно.

Я понимал, что должен сейчас сказать что-то умное, тонкое, правильное. Но во мне уже почти не осталось тонкости.

— Я не выношу, — сказал я. — И что?

Она даже моргнула от неожиданности.

— Что?

— Да. Я не выношу мысль, что ты будешь жить без меня. Что наш ребенок будет расти, а меня рядом не будет. Что ты научишься дышать без меня. Что кто-то другой увидит тебя утром, беременную, злую, растрепанную, настоящую. Я этого не выношу. И что? Это делает мою любовь меньше?

Мирослава побледнела.

Я сам слышал, как страшно звучат мои слова. Но фильтры уже сгорели. Осталась только суть.

— Это делает твою любовь эгоистичной, — прошептала она.

— Пусть.

— Больной.

— Возможно.

— Опасной.

— Да.

Мы смотрели друг на друга, и мне казалось, что между нами сейчас нет больше ни мебели, ни воздуха, ни дома. Только эта чертова правда. Липкая, стыдная, живая.