На веранде было солнечно и душно. Август медленно клонился к закату лета, но жара еще держалась цепко. Я пришла на десять минут раньше и заняла столик у края. Вид на парк успокаивал. Люди гуляли, дети носились по дорожкам, кто-то ел мороженое, кто-то фотографировался у клумб. Такая простая, обычная жизнь — и от этого почти нереальная.

Роман Дерезин появился ровно в две.

И вот тут я впервые по-настоящему поняла, что Дерезины бывают разными.

Он не был похож на отца почти ничем. Высокий, да. Широкоплечий, да. Но вместо тяжелой, давящей власти в нем чувствовалась собранность другого рода. Более тихая. Более точная. На нем были светлые брюки, темно-синяя рубашка с закатанными рукавами и часы без кричащей роскоши. Темные волосы, прямой взгляд, легкая щетина. Красивый мужчина. Очень.

И он смотрел на меня не как на жертву.

Скорее… как на равную сторону переговоров.

Это сразу расположило.

— Мирослава Андреевна, — кивнул он.

— Роман Константинович.

— Можно без отчества.

— Можно.

Он перевел взгляд на Веру Ильиничну.

— Полагаю, вы — юрист.

— Полагаю, вы — источник проблем, — сухо ответила она.

Я чуть не улыбнулась.

Роман, к моему удивлению, тоже.

— Справедливо.

Он сел и сразу положил на стол тонкую черную папку.

Без лишних вступлений.

Уже плюс.

— Здесь не все, — сказал он. — Только копии того, что я успел вынуть. Досье на вашу мать. Отдельно — сводка по отцу. Наброски для слива в прессу. Пара аналитических записок по вас лично.

Я смотрела на папку и чувствовала, как в груди что-то холодеет.

Меня действительно хотели раскладывать по косточкам.

— Почему? — спросила я, глядя на него. — Почему вы мне это отдаете?

Он выдержал мой взгляд спокойно.

— Потому что не люблю, когда беременную женщину добивают как инструмент.

— И все?

— И потому что вы, в отличие от половины людей в нашем кругу, хотя бы настоящая.

Меня неприятно кольнуло.

Слишком похоже на комплимент.

А я сейчас от мужских интонаций вообще шарахалась.

Кажется, он это понял, потому что сразу добавил:

— Не воспринимайте как попытку понравиться. Это просто констатация.

Вот теперь стало легче.

Вера Ильинична уже открывала папку и быстро просматривала документы.

— Мерзко, — пробормотала она. — Очень мерзко. Но полезно.

Я не стала смотреть сразу. Боялась, что если увижу там все про отца, про мать, про себя — прямо здесь и развалюсь. Вместо этого не сводила глаз с Романа.

— Ваш отец знает?

— Нет.

— А если узнает?

— Будет скандал.

— Вы не боитесь?

Он усмехнулся.

— Боялся лет в шестнадцать. Потом как-то привык.

Что-то в этой фразе меня зацепило. Не словами. Тем, как он их произнес. Без бравады. Без театра. Как будто страх для него и правда когда-то был, но давно стал частью внутреннего ландшафта, а не препятствием.

— Вы делаете это назло ему? — спросила я.

— В том числе.

Честно.

И снова без попытки выглядеть святым.

Это тоже подкупало.

— А Леону? — вырвалось у меня прежде, чем я успела отследить.

Роман чуть склонил голову набок.

— Леону — нет. У него и без меня сейчас достаточно проблем.

Я вдруг почувствовала, что краснею, и мысленно выругалась на себя. Великолепно. Даже здесь Леон умудряется быть между мной и любым разговором.

— Я не спрашивала о ваших оценках его состояния.

— Но подумали о нем первой.

Черт.

Вера Ильинична шумно закрыла папку.

— Нам этого достаточно на сегодня. Мирослава Андреевна, забираем и едем. Это надо разбирать в тишине.

Я кивнула, но не встала сразу.

— Спасибо, — сказала я Роману.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Пока не за что. Вот когда это поможет — тогда скажете.

Я уже поднялась, когда он добавил:

— И еще. Вам сейчас лучше не оставаться одной с этим всем.

Я замерла.

— В каком смысле?

— В прямом. Умные женщины особенно опасны для самих себя. Они умеют внешне держаться, пока внутри уже все валится. Если почувствуете, что не вывозите — звоните не только юристу.

Я не знала, что ответить.

Слишком по-человечески.

Слишком вовремя.

И слишком опасно в моем нынешнем состоянии.

Поэтому я просто кивнула и ушла.

А уже в машине поймала себя на мысли, что впервые за долгое время после разговора с мужчиной мне не хочется ни плакать, ни доказывать, ни оправдываться.

Только думать.

Это было новым ощущением.

---

Глава 25. Леон

Глава 25. Леон

Я ждал ее звонка после встречи с Романом.

Не потому что был уверен — позвонит.

Потому что надеялся.

Самая унизительная часть любви — надежда там, где ты уже сам все сломал.

Она не позвонила.

Ни через час. Ни через три. Ни вечером.

Я держался до десяти, потом набрал сам.

Трубку она взяла не сразу.

— Да.

Один слог.

И у меня внутри моментально свело все.

— Ты дома?

— В доме.

— Как прошла встреча?

Пауза.

— Полезно.

Я прикрыл глаза.

Так и видел, как она сидит где-нибудь в кресле, босая, уставшая, гладит живот и отвечает мне так, будто между нами теперь только деловая сводка.

— Он дал бумаги?

— Да.

— Что-то серьезное?

— Достаточно.

— Мира…

— Что?

— Ты как?

Она молчала так долго, что я почти решил — сбросит.

Потом вдруг тихо сказала:

— Мне очень хочется соврать тебе, что я в порядке.

У меня аж дыхание сбилось.

— Не ври.

— Тогда не в порядке. Совсем.

Я сел в кресло и уткнулся локтями в колени.

Господи.

Вот так просто.

И ведь не пожаловалась. Не попросила. Просто сказала правду.

— Я могу приехать.

— Нет.

— Просто посижу рядом.

Она даже усмехнулась, и в этом смешке было столько горечи, что я бы лучше удар в челюсть принял.

— Ты правда не понимаешь, да?

— Что именно?

— Что рядом с тобой мне сейчас и легче, и больнее одновременно.

Я зажмурился.

Это было про нас всегда.

Но раньше второе тонула в первом.

Теперь — наоборот.

— Я все равно хочу быть рядом, — сказал я честно.

— А я хочу хоть немного тишины в голове.

— Тебе понравился Роман?

Вопрос вылетел сам.

Ни с того ни с сего.

Низко. Глупо. Ревниво.

Она замолчала.

Потом сказала очень спокойно:

— Посмотри-ка. Мужчина, который делил постель на двоих, ревнует меня к разговору за кофе.

Меня передернуло от самого себя.

— Я не это имел в виду.

— Именно это. И знаешь что? Ты не имеешь на это никакого морального права.

— Знаю.

— Тогда даже не начинай.

Я молчал.

Потому что она была права.

Снова.

— Но ответь, — все равно сказал я.

— Зачем?

— Затем, что мне не все равно.

— Мне тоже было не все равно, когда ты трогал другую, — спокойно ответила она. — Но ты как-то пережил.

Я сжал телефон так, что рука заныла.

Больно.

И заслуженно.

— Я не сравниваю, — хрипло сказал я.

— А я сравниваю. Потому что ты постоянно хочешь оставить за собой право чувствовать все, что вздумается, а мои чувства тебе неудобны.

Вот теперь я даже возразить не мог.

Ни одним словом.

— Мир, — позвал я тихо.

— Не называй меня так сейчас.

— Хорошо… Мирослава.

Я сам почувствовал, как остро и чуждо звучит ее полное имя между нами.

— Я не знаю, как это чинить.

Это было, наверное, самое честное, что я сказал ей за все месяцы.

Она вздохнула.

— А я не уверена, что это вообще чинится.

После этих слов я долго сидел в темноте кабинета и слушал короткие гудки в трубке.

Она отключилась первой.

И, кажется, вместе с этим во мне умерла еще какая-то последняя иллюзия, что все можно просто отыграть назад красивыми усилиями.