— Копии документов. По отказу от сделки. По расторжению предварительных обязательств. По выводу твоей доли имущества из-под возможных претензий.

Мирослава нахмурилась.

— Моей доли?

— Все, что оформлено на тебя, останется вне удара. Даже если Дерезин попытается давить через финансы.

— Ты уже делишься заранее?

— Я страхую тебя.

Она смотрела на конверт и не брала.

— Боишься, что я сбегу?

— Да.

Честно.

Слишком честно.

Это снова выбило почву.

— А если сбегу?

— Найду.

Сказано было спокойно. Без угрозы. Но от этого только страшнее.

— Ты не имеешь права.

— Не имею, — согласился он. — Но все равно найду.

Мирослава отвернулась к лесу.

— Иногда я тебя просто ненавижу.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты не понимаешь, каково это — любить тебя и одновременно чувствовать, будто мне вырвали позвоночник.

После этих слов Леон замолчал надолго.

А потом очень тихо произнес:

— Понимаю.

— Неправда.

— Правда. Потому что без тебя у меня внутри то же самое.

Она резко повернулась к нему.

— Не смей.

— Что?

— Говорить со мной так, будто ты жертва. Не смей. Ты сделал выбор, Леон. Ты. Не я.

Он опустил глаза. Потом медленно поднял снова.

— Да. Я. И каждый день с того вечера я просыпаюсь с мыслью, что если бы можно было отмотать назад, я бы разнес все к черту раньше, чем позволил тебе войти в тот зал.

— Но не разнес.

— Не разнес.

— Потому что думал, успеешь усидеть на двух стульях.

— Потому что был самонадеянным дураком.

— Вот именно.

Леон посмотрел на ее живот.

— Она сильно пинается?

Мирослава тоже невольно опустила взгляд на округлость под кардиганом.

— Когда нервничаю — да.

— Можно?

Он протянул ладонь, и это простое движение разорвало ее почти физически.

Сколько раз раньше она сама брала его руку и клала сюда, на живот, смеясь, плача, замирая от счастья.

Сколько раз они так стояли вечерами.

Сколько было любви в этих прикосновениях.

И сколько теперь в них было запретного.

— Нет, — шепнула она.

Леон замер. Потом медленно убрал руку.

И она увидела, как у него в глазах на секунду мелькнула пустота.

Не злость. Не обида. Пустота.

Ему тоже было больно.

От этого было только хуже.

— Я должен тебе еще кое-что сказать, — произнес он.

— Что?

Он словно подбирал слова.

— Кристина, скорее всего, права. Дерезин ударит через прессу. Через старые данные. Через твое прошлое. Через семью.

Мирослава похолодела.

— Что значит через семью?

— Все, что можно откопать. Все, что можно раздуть. Старые фото. Биографии. Долги родственников. Болезни. Сплетни. Любые слабые места.

— Ты… уже проверял меня так?

Он не отвел взгляд.

И этого хватило.

Мирослава медленно встала.

— Уходи.

— Мира…

— Вон.

— Послушай—

— Вон! — сорвалась она, схватившись одной рукой за живот, другой за подлокотник кресла. — Я не могу это слышать. Не могу. Не сейчас.

Леон поднялся сразу.

— Тише. Успокойся.

— Не смей ко мне подходить.

Он остановился.

Она стояла напротив него бледная, дрожащая, с диким блеском в глазах.

— Вы все знали обо мне, да? Ты, твои люди, твои партнеры. Копались в моей жизни, как в грязном белье. Обсуждали. Решали, гожусь я или нет. А я все это время любила тебя как ненормальная. Господи…

Слова оборвались.

Леон смотрел так, будто готов был встать на колени прямо здесь, под дождем, на этой мокрой деревянной террасе.

Но не встал.

А зря.

Потому что именно в этот момент в Мирославе что-то окончательно треснуло.

---

Глава 8

Глава 8

Утром Мирослава проснулась с совершенно ясной мыслью.

Она больше не будет просто ждать, пока мужчины вокруг нее закончат свои сделки, войны, компромиссы и определятся, где ей жить и что чувствовать.

Если ее жизнь пытались превратить в разменную монету — значит, теперь она сама станет игроком.

Эта мысль была холодной. Четкой. Почти спокойной.

И потому особенно опасной.

Она встала раньше всех, приняла душ, собрала волосы в высокий хвост, надела мягкий трикотажный костюм цвета молока и спустилась на кухню. Там уже хлопотала Галина.

Не Дерезина.

Галина Кофтор.

Мать Леона.

Мирослава замерла на пороге.

Свекровь обернулась, держа в руках заварочный чайник, и на секунду они обе просто смотрели друг на друга.

Галина Кофтор была женщиной той редкой породы, чью красоту не съедает возраст, а переводит в другую форму — в стать, в выдержку, в выражение глаз. Высокая, стройная, светловолосая, с очень прямой спиной и лицом, на котором сейчас застыла непривычная тревога.

— Доброе утро, Мирослава.

— Доброе, — осторожно ответила она. — Вы… здесь?

— Приехала ночью. Леон попросил.

Конечно.

Он, как всегда, расставил фигуры на доске сам.

— Выспалась? — мягко спросила Галина.

— Более-менее.

— Чай? Каша? Творог? Я не знала, что ты сейчас ешь, поэтому велела привезти все.

Забота прозвучала почти по-домашнему. Только Мирослава слишком хорошо помнила, как эта женщина держала с ней вежливую дистанцию весь брак. Никогда не грубила, но и не подпускала близко. Будто до конца не была уверена, что брак сына с девушкой без громкой фамилии и нужной родословной — всерьез и надолго.

Сейчас, видимо, пришло время спасать то, что еще можно.

— Не стоит так беспокоиться, — сухо сказала Мирослава.

Галина поставила чайник на стол.

— Стоит.

Повисла короткая пауза.

— Людмила еще спит? — спросила свекровь.

— Наверное.

— Хорошо. Значит, поговорим спокойно.

Мирослава села напротив, чувствуя, как внутри поднимается настороженность.

— О чем?

— О моем сыне. И о тебе.

— Признаться, это последнее, чего мне сейчас хочется.

— А мне, поверь, не хочется оправдывать взрослого мужчину, который своими руками довел жену до больницы. Но раз уж он мой сын, я хотя бы попробую быть честной.

Это было неожиданно.

Мирослава молчала.

Галина налила чай в две чашки и пододвинула одну к ней.

— Леон всегда был одержим контролем, — сказала она. — С детства. Если любил — до одержимости. Если ставил цель — шел напролом. Если боялся потерять — сжимал так, что мог сломать.

Мирослава невольно сжала чашку крепче.

— Очень похоже.

— Я не прошу тебя его пожалеть. И не прошу простить. Но ты должна понимать: он сейчас не играет.

— Он и тогда не играл, наверное. Просто выбрал не меня.

— Нет. Выбрал как раз тебя. Только самым отвратительным способом.

— Какая разница?

Галина внимательно посмотрела на нее.

— Для женщины — часто никакой. Для мужчины вроде Леона — огромная. Он мог бы пойти по легкому пути. Оставить тебя, купить тебе отдельную жизнь, врать красиво, жить на две семьи. Такие, как он, умеют. Но вместо этого он рушит все, что строил десять лет.

Мирослава горько усмехнулась.

— И поэтому я должна растаять?

— Нет. Ты должна не недооценивать его.

Эти слова прозвучали совсем иначе.

Не как защита сына.

Как предупреждение.

— В каком смысле?

Галина поставила чашку.

— В том смысле, что если ты решишь от него уйти — он не отпустит тебя просто и красиво. Он может дать тебе время, пространство, деньги, безопасность. Но не свободу. Не сразу.

По спине Мирославы прошел холодок.

— Вы сейчас меня пугаете?

— Я сейчас говорю правду, которую тебе никто больше не скажет. Мой сын очень любит тебя. И именно поэтому способен быть опасным.

Комната будто стала меньше.

Мирослава смотрела на эту безупречную женщину и вдруг ясно понимала: та не лжет.

Она знает Леона лучше всех.

И пришла не для того, чтобы склеить их брак нежными словами.