Она пришла, чтобы предупредить.

— Тогда зачем вы здесь? — тихо спросила Мирослава.

Галина чуть устало улыбнулась.

— Потому что я видела тебя в день свадьбы. Твою девочку радость. То, как ты на него смотрела. И то, как он смотрел на тебя. И потому что никогда не думала, что доживу до дня, когда мой сын сам разрушит единственное настоящее, что у него было.

Мирослава отвела глаза.

— Вы меня не любили.

— Нет, — спокойно признала Галина. — Не сразу. Я считала тебя слишком юной, слишком живой, слишком… не из нашего мира.

— А теперь?

— А теперь я считаю, что именно это и спасало его от превращения в окончательного чудовища.

После этих слов на кухне надолго повисла тишина.

За окном качались сосны. Чай остывал. Где-то наверху скрипнула половица — наверное, Людмила проснулась.

Мирослава сидела, глядя в чашку, и чувствовала, как внутри медленно, очень медленно оформляется новая решимость.

Не простить.

Не вернуться слепо.

Не мстить в истерике.

А стать сильнее.

Настолько, чтобы никто и никогда больше не решал за нее.

— Я хочу юриста, — наконец сказала она.

Галина медленно кивнула.

— Разумно.

— Независимого. Не из людей Леона.

— Это возможно.

— И еще я хочу видеть все документы. Все, что касается меня, ребенка, имущества, сделок, обязательств, рисков.

— Хорошо.

— И если он думает, что я просто сижу здесь и жду, пока он соизволит все наладить, он ошибается.

Галина вдруг улыбнулась — слабо, но по-настоящему.

— Вот теперь я вижу, что ты действительно его жена.

Мирослава подняла голову.

— Неправда. Вот теперь я — сама по себе.

И именно в этот момент за спиной послышался знакомый низкий голос:

— Вот это мы еще обсудим.

Она обернулась.

В дверях кухни стоял Леон.

И по его лицу Мирослава сразу поняла: спокойные дни закончились.

Глава 9. Мирослава

Глава 9. Мирослава

Когда я услышала его голос за спиной, у меня внутри все будто стянуло в тугой узел.

Я медленно обернулась.

Леон стоял в дверях кухни и смотрел на меня так, словно последние мои слова ударили его не хуже той пощечины в ресторане. На нем были темные брюки и простая черная футболка, влажные волосы зачесаны назад, на скулах — тень бессонной ночи. Он выглядел уставшим, злым и слишком живым для человека, которого я изо всех сил пыталась вырвать из себя.

Галина поднялась первая.

— Я так понимаю, стучаться тебя не учили.

— Это дом моего друга, мама.

— А манеры, видимо, тоже его.

Я бы, наверное, даже улыбнулась, если бы мне не было так тяжело дышать.

Леон же не сводил с меня глаз.

— Повтори, — сказал он тихо. — Что ты сейчас сказала?

Я вцепилась пальцами в край стола и вскинула подбородок.

— Что теперь я сама по себе.

Он шагнул в кухню. Не быстро, не резко. Но от этого движения у меня все равно по спине пошел холодок. Я слишком хорошо знала эту его походку. Так он шел, когда уже все решил. Когда спорить с ним было все равно что пытаться остановить поезд голыми руками.

— Нет, Мирослава, — произнес он спокойно. — Это у тебя так в голове красиво звучит. А в реальности ты носишь моего ребенка, живешь сейчас под моей защитой и находишься в центре истории, которая еще не закончилась.

Меня аж передернуло.

— Под твоей защитой? — переспросила я. — Господи, как же ты любишь подавать яд в красивом бокале.

— Я не играю словами.

— А я, по-твоему, играю? — резко встаю. — Ты пришел сюда за чем? Показать, что все еще управляешь ситуацией? Что даже мои решения должны пройти через тебя?

— Я пришел не за этим.

— А за чем, Леон? За покаянием? Поздно. За прощением? Не по адресу. За тем, чтобы снова навязать мне свою волю? Это у тебя лучше всего получается.

Галина молча наблюдала за нами. Удивительно, но не лезла. Видимо, понимала: между нами сейчас либо все сгорит до основания, либо наконец начнет говорить правда.

Леон подошел ближе и уперся ладонями в спинку стула напротив меня.

— Я повторю один раз, — сказал он негромко. — Все, что касается тебя и ребенка, я закрываю сам. Риски. Людей. Деньги. Информацию. Все. Но если ты хочешь юриста — будет юрист. Если хочешь документы — получишь документы. Если хочешь отдельные счета — открою сегодня же. Только не путай самостоятельность с безрассудством.

Я смотрела на него и чувствовала, как во мне поднимается знакомая смесь ярости и слабости. Он ведь даже сейчас говорил так, будто мы обсуждаем не мою жизнь, а условия какого-то важного контракта. Четко. Предметно. Как будто сердце, боль, унижение — это просто досадный шум, который мешает добраться до сути.

— А если я хочу не счета и не юриста, а чтобы ты исчез? — спросила я.

Он даже не моргнул.

— Не получишь.

— Вот она. Твоя настоящая любовь. Без права выбора. Без свободы. Без воздуха.

— Моя настоящая любовь, Мира, — это когда я за двое суток разворачиваю против себя людей, которых раньше обходил стороной, лишь бы тебя не тронули. А ты стоишь и говоришь, что я хочу лишить тебя воздуха.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он продолжил, уже жестче:

— Ты понятия не имеешь, от чего я тебя сейчас закрываю.

— Так расскажи! — срываюсь я. — Хоть раз в жизни расскажи все до конца, а не дозировано, как будто я слабая дурочка, которой лучше не знать!

Мы замолчали одновременно.

Я тяжело дышала. Он тоже.

Кажется, именно этого он и ждал. Чтобы я наконец не просто кололась, а потребовала.

Леон медленно выпрямился.

— Хорошо, — сказал он. — Хочешь правду целиком? Будет правда.

Галина тихо отодвинула стул и встала.

— Я, пожалуй, оставлю вас.

— Нет, — сказала я сразу. — Оставайтесь.

Мне почему-то стало спокойнее от того, что рядом будет кто-то третий. Не потому, что я его боялась. Хотя, если честно, иногда боялась. Не физически — никогда. Но той силы, с которой он умел влезать под кожу, ломать логику, выворачивать мои чувства наизнанку.

Он посмотрел на мать, потом на меня и кивнул.

— Хорошо.

Я снова села. Ноги немного дрожали, и я ненавидела себя за это.

— Говори.

Леон оперся бедром о столешницу и впервые за все время отвел от меня взгляд. Будто ему и правда было тяжело.

— Полтора года назад, — начал он, — в холдинге пошла схема через несколько дочерних компаний. Формально — легальная. По сути — нет. Были откаты, фиктивные закупки, закрытые переводы через третьи руки. Я это видел. Не все сразу. Но видел.

— И молчал?

— Сначала — да. Потом уже был по уши внутри.

Я смотрела на него и не узнавала. Не голос, не лицо — смысл. Человек, которого я считала сильным и безупречным, оказывается, тоже когда-то просто не успел отступить.

— Зачем?

Он горько усмехнулся.

— Потому что я был жадный. До роста, до денег, до влияния. Мне нравилось подниматься. Нравилось чувствовать, что я больше не мальчик, который просит, а мужчина, который получает. И я убедил себя, что сумею вовремя выйти.

Я закрыла глаза.

Как страшно порой слышать правду не потому, что она ужасна, а потому что в ней слишком много живого. Слишком много человеческого. Проще было бы, будь он чудовищем. Обычным, понятным, черным. Но нет. Он был человеком. Со слабостью. С гордыней. С алчностью. И с любовью, которую сумел испоганить.

— Дальше, — выдавила я.

— Дальше меня повязали обязательствами. Подписи. Финансовые решения. Несколько документов, которых хватило бы, чтобы сделать из меня крайним. Тогда появился Дерезин со своим интересом к восточному коридору и этой идеей создать новую “витрину”. Им нужен был человек с лицом, перспективой и правильной семейной картинкой. Я подходил.

— А я нет.

Он посмотрел на меня в упор.

— Для них — нет.

Как же это больно. Господи.

Я даже вдохнуть толком не могла.