Леон туда не приезжал.

Ни в день выписки, ни позже.

Он звонил тете Люде, писал, присылал огромные букеты белых пионов — ее любимых, будто цветами можно было заштопать предательство. Мирослава не отвечала. Но и окончательно отрезать не решалась. Слишком свежа была боль. Слишком жива память. Слишком сильно внутри все еще отзывалось на одно только его имя.

Квартира встретила тишиной, запахом полированного дерева, кондиционированного воздуха и упрямым ощущением, что вот сейчас из кабинета выйдет Леон, снимет часы, ослабит галстук, притянет ее к себе и скажет: «Ну что ты придумала, моя девочка?»

Но никто не вышел.

Она медленно прошла по гостиной, по кухне, по спальне.

Все было на своих местах.

Только ее самой здесь будто больше не было.

Вечером приехала Галина.

Без звонка.

Людмила открыла дверь и сначала не поняла, кто перед ней. А потом лицо ее стало таким, что Мирослава, выглянувшая из спальни, сразу все поняла.

Галина Дерезина стояла в прихожей с идеально прямой спиной и тонкой кожаной папкой в руках. На ней был светлый брючный костюм, волосы собраны в гладкий низкий хвост, губы без яркой помады. Почти скромность. Почти невинность. Только глаза — спокойные, холодные, оценивающие.

Она пришла не извиняться.

Она пришла закрепить результат.

— Я хотела поговорить с Мирославой Андреевной, — произнесла Галина.

— А я хочу выиграть в лотерею, — отрезала Людмила. — Но жизнь несправедлива.

Галина моргнула, но осталась стоять.

— Это касается ее будущего.

— Тогда тем более убирайтесь.

Мирослава вышла в прихожую сама.

— Я поговорю, тетя Люда.

— Мира…

— Все нормально.

Людмила прожгла Галину взглядом и нехотя отошла в сторону, но осталась неподалеку.

Мирослава смотрела на молодую женщину напротив и никак не могла отделаться от мысли, что та слишком красива для того, чтобы вызывать такую сильную внутреннюю дрожь. Тонкое лицо. Большие светлые глаза. Безупречная кожа. Мягкие движения. Голос, в котором не было ни капли суеты.

Она раздражала уже одним тем, как умела держать себя.

— Ну? — тихо спросила Мирослава. — Пришла посмотреть, не умерла ли я?

— Нет.

— А жаль?

Галина сжала папку чуть крепче.

— Мне жаль, что все произошло именно так.

— Ты уже говорила.

— Тогда вы не захотели слышать.

Мирослава медленно улыбнулась.

— Ты правда думаешь, что после такого я должна была слушать?

— Я думаю, вы должны знать, что решение о нашем союзе принималось не на уровне чувств.

— Как удобно, — мягко сказала Мирослава. — Значит, если без любви, то не считается? Можно рушить чужую семью, и все будут должны понять, что это бизнес?

Галина выдержала ее взгляд.

— Я не разрушала вашу семью одна.

Удар пришелся точно.

Мирослава замолчала.

Вот, значит, как.

Умная. Не оправдывается. Не плачет. Не строит из себя овцу. Говорит правду, от которой сильнее больно.

— Зачем ты пришла?

— Предупредить.

— О чем?

— Отец не привык проигрывать. После того скандала он в ярости. И если Леон попробует все отыграть назад, ударить могут по вам.

Людмила резко вскинула голову.

— Это угроза?

— Это информация, — спокойно ответила Галина.

Мирослава вглядывалась в ее лицо, пытаясь понять, где там фальшь, где игра, где расчет. Но видела только усталость и что-то еще… почти жалость.

Это бесило сильнее всего.

— С чего вдруг ты меня предупреждаешь? — спросила она.

Галина опустила глаза, потом снова подняла.

— Потому что я знаю, что такое жить под решения других людей.

— И все равно пошла на это?

— У каждого свои способы выжить.

Мирослава едва не рассмеялась.

— А у меня, значит, теперь твоя благородная миссия? Ты пришла спасти беременную жену от последствий того, что сама же помогла устроить?

— Я пришла потому, что ситуация меняется.

— Какая еще ситуация?

Галина выдержала паузу.

— Леон отказался от сделки.

На секунду в прихожей стало так тихо, что Мирослава услышала собственный пульс.

— Что?

— Он отказался от соглашения с моим отцом.

— Зачем?

— Из-за вас.

Мирослава покачнулась бы, если бы не стенка рядом.

Леон отказался?

От того, ради чего — если верить всему, что она видела — был готов выставить ее за дверь собственной жизни?

Не укладывалось.

— Почему я должна тебе верить?

— Не должны. Но отец уже начал действовать. И если вы собираетесь разводиться, делить имущество, публично скандалить — будьте готовы к грязи.

Людмила подошла ближе.

— Мы как-нибудь без ваших советов разберемся.

Галина повернулась к Мирославе.

— Я не претендую на сочувствие. И уж точно не жду прощения. Но вам лучше знать, что вы имеете дело не только с мужем.

Мирослава смотрела на нее еще несколько секунд, а потом тихо сказала:

— Уходи.

Галина кивнула.

— Берегите себя.

— Не смей.

Та замерла у двери.

— Не смей говорить мне это так, будто между нами есть хоть что-то человеческое, — отчетливо произнесла Мирослава. — Ты встала рядом с мужчиной, у которого беременная жена. Пусть даже тебя туда толкали. Пусть даже вас всех там покупали и продавали. Ты все равно встала рядом. Для меня этого достаточно.

На этот раз в глазах Галины впервые дрогнуло что-то живое. Почти боль.

— Понимаю.

— Нет. Не понимаешь.

И только когда за ней закрылась дверь, Мирослава поняла, как сильно дрожат у нее руки.

— Сядь, — приказала Людмила. — Немедленно.

Мирослава послушно опустилась на банкетку в прихожей и уткнулась лбом в ладони.

— Он отказался от сделки, — прошептала она. — Почему он мне этого не сказал?

— Потому что мужчины вроде него любят сначала натворить, а потом красиво спасать, — отрезала Людмила. — И надеются, что на этом их снова полюбят.

Мирослава подняла голову.

— А если я все еще люблю?

Людмила замолчала.

Потом села рядом и взяла ее за руку.

— Тогда тебе будет особенно больно делать правильно.

---

Глава 5

Глава 5

Через два дня Леон приехал сам.

Мирослава знала об этом еще до звонка в дверь.

По странной, почти телесной памяти. Словно воздух в квартире менялся заранее. Словно тело узнавало его приближение раньше разума.

Она стояла у окна в гостиной, медленно складывая крошечные распашонки в ящик комода, когда сердце вдруг тяжело ухнуло вниз.

И через минуту раздался звонок.

Людмила поднялась первой.

— Я открою.

— Нет, — спокойно сказала Мирослава. — Я сама.

Она шла к двери медленно, чувствуя, как внутри с каждой секундой поднимается дрожь. Не страх. Не радость. Что-то хуже. То самое чувство, когда человек, причинивший тебе больше всего боли, все еще остается тем, к кому ты умеешь дышать.

На пороге стоял Леон.

Без охраны. Без сопровождения. Без привычной безупречной оболочки. Он выглядел так, будто за эти дни почти не спал. Осунувшийся. Небритый. В простой темной рубашке, закатанной до локтей. В глазах — усталость, злость, тревога и то тяжелое, лихорадочное напряжение, которое бывает у мужчин, слишком долго державших себя в руках.

И все равно красивый до жестокой, почти ненавистной боли.

Мирослава ненавидела это. Ненавидела, что даже сейчас замечает, как ему идет эта измученность. Как резко очерчены скулы. Как темно смотрят глаза. Как опасно и притягательно от него веет силой.

— Привет, — тихо сказал он.

— Зачем приехал?

— Поговорить.

— Мы уже говорили.

— Нет, Мира. Тогда ты кричала. Потом лежала под капельницей. Потом закрылась за теткой. Это не разговор.

Она отступила ровно на шаг, чтобы он не принял ее молчание за приглашение войти.

— Ты сам виноват.

— Знаю.

Это «знаю» прозвучало так просто, что она даже растерялась.