Эту благостную тишину нарушила очень пожилая женщина. Не монахиня, нет. То ли уборщица, то ли просто пришла о своём поговорить с Богом.

— Ходят тут, поют, понимаешь. И чего ходят? Людям только мешают.

Илла хлопала глазами от неожиданности. Ещё никогда её пение не оценивали столь низко. Даже когда она напрочь больная в конкурсе участвовала, и то получила более высокую оценку. Да и такое хамство без причины отвыкла слышать. Чан Соль и Чи Мин вообще не реагировали, и тут до Иллы дошло — бабуля же по-русски ворчала! И это ударение характерное, людЯм. Она просто отвыкла слышать родной язык.

Музыкант только усмехнулся, подошёл к женщине и склонившись к ней головой, поскольку бабулю возраст сильно скрючил, негромко и также по-русски ответил:

— Каждый говорит с Богом по-своему. Вы молчите, а она поёт. Не злитесь.

Бабуля мгновенно оттаяла, начав что-то быстро говорить органисту, переключившись на итальянский язык, а вот Илла от своего шока так и не могла отойти. Чи Мин тихонько подёргал её за рукав, предлагая покинуть столь негостеприимное место, поскольку не понял, о чем говорили местные.

На небольшой площади перед церковью Илла, наконец-то, рассмеялась. Её мужчины посмотрели вопросительно, и она поспешила объяснить, что произошло:

— Другая страна, храм другой веры, а наши люди всё такие же. Не тронь, не говори, не думай.

— А что произошло вообще?

— Мне сказали, что я мешаю людям своим пением.

Чи Мин некрасиво вытаращился на неё.

— Ты мешаешь? Кого же она привыкла слушать, если тебя оценивает так?

— Ну. — Илла задумалась. — Может, она всю жизнь работала в итальянской опере, слышала мировых звёзд, а тут я вклинилась.

— Ты всё равно крутая!

Илла снова рассмеялась и растрепала ему причёску.

— Спасибо, ребёнок. Я уже переросла старые обиды, но мне всё равно приятны и твоя защита, и твоё мнение. Может, я и правда бабушке разговор с Богом нарушила.

Сзади раздалось вежливое покашливание. Музыкант тоже вышел из церкви и увидел семью, которая вышла после ворчания прихожанки.

— Я пошёл за вами, чтобы извиниться и выразить своё восхищение. Ваше пение очень профессионально. Вы работаете в театре?

Илла рассмеялась.

— Не совсем, хотя в концертах я участвую как певица. И бабушка меня не рассердила. Ещё неизвестно, как я буду ворчать, когда доживу до столько преклонного возраста. Да и чего сердиться? Я спела бессмертную музыку благодаря вашему исполнению на органе, моя душа спокойна, сердце наконец-то бьётся ровно. Мне нужно быть благодарной, а не сердитой. А бабушка стала просто милым напоминаем из родной страны.

— О, вы русская? — оживился мужчина и тут же перешёл на другой язык. — Я изучаю ваш прекрасный язык и всегда рад поговорить с носителем языка.

Илла извиняюще улыбнулась, увидев выразительные глаза ребёнка, который активно намекал из-за плеча собеседника, что пора бы двигаться дальше. И откуда у него такая богатая мимика? Неужели уже от неё перенял? Прелесть, а не ребёнок.

— Простите, что не поддержу вашу беседу. Я тут с семьёй, хочется успеть показать им максимальное количество красивых и значимых для истории мест, чтобы потом не было так печально учиться дома.

Мужчина, делая вид, что не заметил кривляния подростка, рассмеялся.

— Тогда остаётся только поступать к нам, чтобы видеть эту красоту на постоянной основе.

— А мы и хотим.

— Вот как! И на какое же учебное заведение вы нацелились?

— На максимально престижное, разумеется. Консерватория. А вот куда поступим, уже будет зависеть от способностей будущего абитуриента.

Чи Мин, услышав знакомое слово «консерватория», замер, не понимая, зачем мачеха рассказывает незнакомому мужчине всю подноготную. Илла же, хитро улыбаясь, спокойно стояла перед мужчиной, успев прокрутив в голове виртуальную картотеку и опознав своего невольного концертмейстера. Разговаривал с ними старший преподаватель вокального факультета этой самой консерватории, на которую нацелился парень, и познакомиться с ним — не иначе подарок Судьбы и её личная удача. Она расточала обаяние и комплименты учебному заведению, в котором синьор Ривальди работал, вспоминала, как мечтала учиться там сама, ненароком упомянув, что закончила в итоге консерваторию имени Римского-Корсакова в Санкт-Петербурге, вызвав этим признанием уже бурные эмоции со стороны собеседника. При этом она рукой, спрятанной за спиной, активно махала мужу ненадолго удалиться вместе с сыном, и понятливые мужчины отошли посмотреть округу, пока идёт профессиональное охмурение итальянца.

К семье Илла присоединилась только через полчаса, довольно улыбаясь.

— Во-первых, я забыла итальянский, и вообще отвыкла столько говорить и эмоционировать. Это что-то невероятное! Во-вторых, Чи Мин, учи язык, тебе нужно за два года получить сертификат. Ну и в-третьих, синьор Ривальди согласился провести нам прослушивание через год, и в случае, если мы ему понравимся, помочь с поступлением в лицей при консерватории. А там, как понимаете, и сама консерватория будет уже близка.

Чи Мин хлопал глазами, не понимая сказанное. В смысле, сертификат за два года? В голове крутилась мысль, что же нужно убрать из графика жизни, чтобы найти время на ещё один язык? У него школа, где он учится в старших классах, английский по основной учебной программе, русский, чтобы понимать мачеху, пять занятий в неделю по музыке, три раза танцы и ещё дважды спортзал, чтобы выдержать всё это. Похоже, убирать придётся сон. Как говорит госпожа Юн, «на том свете отоспимся».

Чан Соль почувствовал, как изнутри его словно бы погладили мягкой варежкой — у Иллы были такие на зиму, их невероятно приятно держать в руках. То, как она говорила «мы», не разделяя родных и неродных, заставляло его урчать от удовольствия. С самой первой минуты, когда Илла сказала «да» на том памятном вечере после гастролей Уральского камерного хора. Нет, раньше — когда он впервые рассказал ей о Чи Мине и о том, что парень хочет стать певцом, а Илла сразу приняла его и с тех пор оберегала и защищала как родного. И вот оно снова, «мы».

Всю дальнейшую неделю Илла неутомимо мурлыкала всякие арии и романсы, практически не повторяясь. Даже походка её изменилась, став летящей, словно ей снова было двадцать лет и впереди вся жизнь, полная путешествий и приятных моментов. Она перестала собирать волосы в учительский пучок, сделав тот самый высокий хвост, который когда-то давно увидел Чан Соль и заинтересовался незнакомкой. Они пили соки, гуляли по площадям и музеям и не включали телефон. Они были совершенно счастливы!

Глава 20

Сразу после отпуска господин Юн Чан Соль, который из младшего сына семьи и директора по общим вопросам, а значит, в глазах окружающих мало что из себя представляющий, внезапно превратившийся в успешного владельца и директора концертной компании, а сейчас ещё и строительной, благодаря бизнесу своей бывшей жены, создал скандальный прецедент, который обсуждали все СМИ, мало-мальски понимающие ситуацию.

Во-первых, вопреки желанию и давлению своей матери он привлёк к работе своего дальнего родственника, про которого говорила бывшая жена. Тот, конечно, сам в работу не влился, имея и свою неплохо зарабатывающую компанию да и будучи уже возрастным мужчиной, но зато смело рекомендовал своего младшего сына. Ну как младшего? Ровесника Чан Соля, которого в семье держали на невысоких ролях, а оттого благосклонно принявший приглашение семьи Юн. Для публики это подали как воссоединение старшей и младшей ветвей семьи с пожиманиями рук, подписаниями контрактов и интервью. В реальности старшая госпожа Юн рвала и метала, кидалась домашней туфлей в уже не столь любимого младшего сына, потом пила успокоительные капли и зеленый чай с невестками, жалуясь им на «негодного мальчишку». То, что мальчишке уже за сорок, под его рукой находились две компании, а то и три, поскольку старший брат из-за перенесённого инсульта всё же старался себя беречь и много не работать, её не волновало.