Наконец экран мигнул.

Вениамин:«Что с некоторыми экспериментами не стоит торопиться».

Лика смотрела на сообщение и чувствовала, как внутри поднимается тёплая, совершенно неорганизованная радость.

Она могла бы ответить колкостью.

Могла бы написать что-нибудь про технику безопасности, статистику, пылесос и семейный профиль.

Но вместо этого набрала:

Лика:«Согласна. Но данные сегодня были интересные».

Ответ:

Вениамин:«Очень».

Лика отложила телефон, прошла на кухню и налила воды.

Потом вернулась, снова взяла телефон и открыла фотографию.

— Роботы, значит, — пробормотала она. — Будущее рядом.

Она посмотрела на снимок ещё раз.

На Пашу.

На Вениамина.

На свою руку в руке мальчика.

И тихо добавила:

— Слишком рядом, между прочим.

Но улыбалась так, будто вовсе не собиралась отступать.

Начало недели выдалось подозрительно спокойным.

Именно так, по мнению Лики, и начинались все катастрофы: сначала тишина, кофе нужной температуры, ровно разложенные документы, отсутствие писем с пометкой «СРОЧНО!!!» от людей, которые сами три недели не отвечали на сообщение, а потом — бац! — кто-нибудь произносил фразу: «А давайте обсудим в свободном формате».

Свободный формат Лика не любила.

Свободный формат означал, что кто-то пришел без повестки, без дедлайна, без цели и, что особенно преступно, без уважения к чужому времени.

Она вошла в офис ровно в восемь сорок пять. Не в восемь сорок четыре, потому что это создавало бы впечатление нервозности. Не в восемь сорок шесть, потому что это уже почти моральное падение. Ровно в восемь сорок пять.

На ней был идеально сидящий светлый костюм, волосы были уложены так, словно каждый локон подписал договор о неразглашении и не имел права выбиваться из общей дисциплины, а в руках она несла контейнер с завтраком, где омлет, авокадо и помидоры черри лежали по секторам, будто проходили строевую подготовку.

У стола секретаря уже стоял Вениамин.

Это было первым тревожным сигналом.

Вениамин Саров до девяти утра в офисе появлялся редко. По его собственной философии, день должен был начинаться «органично». По философии Лики, органично начинались только сорняки, если их вовремя не вырвать.

Сегодня же он был бодр, свеж, подозрительно доволен собой и держал в руках велосипедный шлем.

Лика остановилась.

— Вениамин, — произнесла она тоном человека, который увидел на кухне дым и решил пока не кричать, а выяснить масштаб пожара. — Почему вы здесь?

Он улыбнулся.

— Доброе утро, Лика.

— Оно было добрым до вашего шлема.

— Что не так со шлемом?

Лика посмотрела на предмет в его руках.

— Он предвещает разговор о велосипеде.

— А что плохого в разговоре о велосипеде?

— Обычно после него кто-то пытается убедить меня, что два колеса, неудобное сиденье и риск быть атакованной голубем — это образ жизни.

Вениамин прижал шлем к груди с видом оскорбленного поэта.

— Велосипед — это не просто два колеса.

— Конечно. Там еще есть цепь, которая имеет привычку слетать в парке ночью, — сладко напомнила Лика.

Улыбка Вениамина дрогнула.

После той ночи в парке, когда она обнаружила его под фонарем перепачканным смазкой и философски страдающим рядом со своим «хромым конем», эта тема стала для него болезненной. Он утверждал, что это была «неполадка технического характера». Лика называла это «моментом истины для мужчины и его железной табуретки».

— Это был единичный случай, — строго сказал он.

— Так говорят все зависимые.

— От велосипеда?

— От иллюзии контроля.

Вениамин хмыкнул.

— Знаете, Лика, при всей вашей любви к структурированию хаоса вы удивительно предвзяты к велосипеду.

— Я предвзята только к неэффективным видам физической активности.

Он замер.

Секретарь Оля, которая до этого делала вид, что очень внимательно изучает входящую почту, медленно подняла голову. В соседнем проходе притормозил системный администратор Илья. У кофемашины кто-то перестал нажимать кнопку капучино. В офисе повисла тишина.

Вениамин посмотрел на Лику так, будто она только что назвала его любимый велосипед табуреткой повторно, но уже при свидетелях.

— Неэффективным? — переспросил он.

— Да.

— Велосипед?

— Да.

— Вы сейчас серьезно?

Лика поставила контейнер на стол Кристины, открыла крышку, достала вилку и спокойно сказала:

— Абсолютно. Кардио ради кардио. Много движения, мало результата. Пот есть, дельтовидных — нет. Квадрицепсы получают нагрузку, но однобокую. Кор слабее, чем у бухгалтерского стула. Плечевой пояс вообще скучает.

Илья из IT тихо прошептал:

— Она сейчас велосипед анатомически уничтожила.

Оля так же тихо ответила:

— Молчи. Это исторический момент.

Вениамин медленно положил шлем на стойку ресепшена.

— Велосипед, Лика, — начал он тем самым голосом, каким лекторы открывали великие истины человечеству, — это свобода.

— Свобода от чего? От нормальной обуви?

— Это скорость.

— До первого бордюра.

— Это выносливость.

— До первого подъема, где вас обгоняет женщина на розовом велосипеде с корзинкой.

Оля не выдержала и прыснула в ладонь.

Вениамин бросил на нее взгляд. Оля мгновенно уткнулась в монитор, но плечи ее продолжали подозрительно подрагивать.

— Это философия, — сказал он, повышая значимость аргумента.

Лика наконец подняла на него глаза.

— Вот! Именно. Когда у спорта заканчивается польза, его начинают называть философией.

— Вы сейчас задели тысячи людей.

— Пусть делают становую тягу. Им полегчает.

Вениамин сделал шаг ближе.

— А ваш кроссфит, значит, венец эволюции?

Лика отложила вилку.

Это было серьезно.

В офисе стало еще тише. Даже кофемашина, кажется, решила не шипеть без необходимости.

— Мой кроссфит, Вениамин, — произнесла она мягко, почти ласково, и именно поэтому все испугались, — это функциональная сила, выносливость, координация, скорость, дисциплина и способность донести шесть пакетов продуктов на пятый этаж без трагического монолога на лестничной клетке.

— Я доношу пакеты, — возмутился он.

— Вы заказываете доставку.

— Это тоже стратегия.

— Это капитуляция с курьером.

Илья нервно кашлянул и спрятался за системным блоком, хотя системный блок был на столе и никого не скрывал.

Вениамин скрестил руки на груди.

— Хорошо. Допустим, ваш кроссфит настолько прекрасен. Но велосипед — это не просто спорт. Это взаимодействие с пространством, с дорогой, с ветром.

— С насекомыми в зубах, — добавила Лика.

— Это романтика!

— Романтика — это когда человек приходит вовремя и не просит держать его велосипед, пока он вытирает смазку с лица.

Он прищурился.

Она прищурилась в ответ.

Где-то в глубине офиса кто-то шепнул:

— Сейчас будет.

И действительно, сейчас было.

Вениамин медленно произнес:

— Вы просто боитесь велосипеда.

Лика улыбнулась.

Не радостно. Не мило. А так, как улыбается человек, которому только что подарили юридически заверенную возможность уничтожить собеседника.

— Простите?

— Боитесь, — повторил он, уже понимая, что, возможно, переборщил, но отступать было поздно. — Поэтому и называете его неэффективным. Вам проще поднять штангу, чем признать, что на дороге нужно чувствовать баланс.

— Вениамин, я чувствую баланс даже в жизни людей, которые хранят сушеный корень неизвестного происхождения в рабочем столе.

Оля ахнула:

— Так это был корень?

— Никто не доказал, что это был корень, — пробормотал Вениамин.

Лика встала.

Каблуки щелкнули по полу с интонацией приговора.

— Я не боюсь велосипеда. Я презираю его за низкую отдачу на единицу пота.