— Мы не… — начал Вениамин.

Но дрон уже улетел.

Лика посмотрела ему вслед.

— У роботов сегодня прямо навязчивая идея.

— У роботов плохие алгоритмы классификации, — сказал Вениамин.

Паша поправил очки.

— Или хорошие.

Вениамин посмотрел на сына.

— Павел.

— Я молчу.

— Ты никогда не молчишь.

— Внутренне молчу.

— Это как?

— Очень громко.

Лика рассмеялась и направилась к выходу на улицу.

Снаружи был мягкий вечерний свет. Город шумел, машины проезжали мимо, люди выходили из павильона с пакетами, детьми и ощущением, что будущее уже продаётся в коробках с инструкцией на трёх языках.

Лика остановилась у ступенек.

— Ну что, профессор, выставка одобрена?

Паша серьёзно кивнул.

— В целом да. Шахматный робот слабоват, пылесос перспективен, дрон социально навязчив, но полезен для фиксации эмоциональных состояний.

— А компания? — спросила Лика.

Паша посмотрел на неё.

Потом на отца.

— Компания требует дальнейшего исследования.

Вениамин нахмурился.

— Это что значит?

— Что эксперимент нельзя прекращать на ранней стадии.

Лика прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Разумно.

— Нет, — сказал Вениамин. — Я чувствую подвох.

— Подвох — это субъективная интерпретация возможностей, — сообщил Паша.

— У тебя всё субъективная интерпретация, когда ты что-то замышляешь.

— Потому что ты мыслите подозрительно.

— Я мыслю реалистично.

— Реальность гибче, чем ты думаешь.

Лика посмотрела на Вениамина.

— Ваш сын только что красиво сказал, что вы зануда.

— Я понял.

— Но с любовью.

— Это смягчает?

— Немного.

Паша вдруг зевнул.

Редкое явление. Почти сенсационное.

Вениамин сразу смягчился.

— Устал?

— Сенсорная перегрузка, — признал Паша. — И робот-повар меня разочаровал. Блины должны летать только при серьёзной концептуальной необходимости.

Лика наклонилась к нему.

— Хочешь, я куплю тебе какао?

— Какао — это приемлемо.

— С маршмеллоу?

Паша подумал.

— Это снижает интеллектуальную строгость напитка, но повышает эмоциональную ценность.

— Значит, с маршмеллоу.

Она уже собралась идти к маленькому киоску у павильона, но Вениамин остановил её.

— Я куплю.

Лика удивлённо подняла брови.

— Ого. Инициатива.

— Я способен купить какао.

— Я не сомневаюсь. Просто уточню: брелком от машины платить не пытайтесь.

Паша добавил:

— И не говори терминалу «ну давай же, родной».

— Вы оба невыносимы, — сказал Вениамин.

Но пошёл к киоску с улыбкой.

Когда он отошёл, Паша посмотрел на Лику.

Серьёзно.

Слишком серьёзно для шестилетнего ребёнка с рюкзаком, из которого торчала брошюра «Роботы для умного дома».

— Лика.

— Да, пупс?

— Вам было сегодня хорошо?

Она не сразу ответила.

Посмотрела на Вениамина, который у киоска пытался объяснить продавцу, что ему нужно какао с маршмеллоу, но без «слишком детского стаканчика», и явно проигрывал стаканчику с мультяшным котом.

— Да, — сказала она мягче обычного. — Было.

Паша кивнул.

— Мне тоже.

Лика перевела взгляд на мальчика.

— Ты ведь не просто так меня пригласил, да?

— Не просто.

— Решил устроить папе социализацию?

— Частично.

— А полностью?

Паша поправил очки. Его лицо было спокойным, но голос вдруг стал тише.

— Папа много работает. Иногда он выглядит так, будто у него внутри выключили свет, но он продолжает делать вид, что лампочка горит. Раньше я думал, что взрослые все такие. Потом увидел, как он спорит с вами.

Лика молчала.

— И что? — спросила она наконец.

— Он становится живее. Даже когда раздражается. Особенно когда раздражается.

Лика сглотнула.

Вся её привычная броня — юмор, дерзость, блеск, уверенность — на секунду стала тоньше.

— Паша…

— Я не прошу вас ничего делать, — быстро сказал он. — Это было бы неэтично. И неэффективно. Просто фиксирую наблюдение.

Она присела перед ним на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Ты очень умный мальчик.

— Это известно.

— И очень заботливый.

Паша отвёл взгляд.

— Это менее удобно.

— Почему?

— Когда заботишься, появляется много переменных, которые нельзя контролировать.

Лика улыбнулась — тепло, без привычной насмешки.

— Добро пожаловать в клуб, профессор.

Он посмотрел на неё.

— У клуба есть устав?

— Нет. Только хаос, привязанность и иногда какао с маршмеллоу.

— Звучит нестабильно.

— Зато вкусно.

Вениамин вернулся с тремя стаканчиками.

Один был с котом.

И, конечно, достался ему.

Лика посмотрела на стаканчик и медленно расплылась в улыбке.

— Вениамин Александрович.

— Не начинайте.

— Вам очень идёт.

— Других не было.

Паша заглянул в свой стакан.

— У меня обычный.

— Потому что ты попросил обычный.

— Я не просил. Ты сам выбрал.

Вениамин посмотрел на свой стакан с мультяшным котом, который подмигивал так нагло, будто знал о нём слишком много.

— Продавец сказал, что это последний большой стакан.

Лика сияла.

— Судьба.

— Это не судьба. Это дефицит тары.

— Иногда судьба приходит в таре с котом.

Паша сделал глоток какао.

— Запишу.

Они стояли у павильона втроём. Пили какао. Молчали.

И это молчание было совсем не таким, как офисная неловкость после случайных прикосновений или переглядок.

Оно было уютным.

Почти домашним.

Вениамин вдруг посмотрел на Лику поверх своего нелепого стаканчика.

— Спасибо, что пришли.

Она на мгновение растерялась.

Потом улыбнулась.

— Спасибо, что не сбежали после семейного профиля пылесоса.

— Я был близок.

— Но удержались.

— Павел держал меня за руку.

Паша невозмутимо сказал:

— Для стабильности кадра.

— Конечно, — сказала Лика.

Вениамин посмотрел на сына, потом на неё.

— Да. Для стабильности.

И почему-то все трое поняли, что речь уже давно не о фотографии.

Вечером, когда Лика вернулась домой, она первым делом сняла кроссовки, бросила сумку на кресло и сказала пустой квартире:

— Так. Спокойно. Это была просто выставка.

Квартира промолчала.

Но промолчала как-то недоверчиво.

Лика достала телефон.

В мессенджере уже было сообщение от Паши.

Паша:«Фотографии с дрона прикреплены. Не удаляйте. Они имеют исследовательскую ценность».

Следом пришли три снимка.

Первый — тот самый, у входа, где Вениамин выглядел так, будто будущее застало его без подготовки.

Второй — у пылесоса, где Лика смеялась, а Вениамин пытался сохранить достоинство рядом с устройством, назвавшим его крупным препятствием.

Третий — семейное фото.

Лика долго смотрела на него.

Очень долго.

Паша между ними. Его рука в её руке. Вениамин улыбается — не широко, не открыто, но по-настоящему. А она сама выглядит…

Счастливой.

Не «удачно получившейся».

Не «эффектной».

Не «с хорошим ракурсом».

А именно счастливой.

Это было подозрительно.

И немного пугало.

Она нажала на фото, увеличила, посмотрела на лицо Вениамина.

— Ну нет, — сказала она телефону. — Только не это.

Телефон, к счастью, не ответил.

Через минуту пришло сообщение от Вениамина.

Вениамин:«Павел просил уточнить, дошли ли вы домой».

Лика улыбнулась.

Напечатала:

Лика:«Дошла. Передайте Павлу, что эксперимент завершён успешно».

Ответ пришёл почти сразу.

Вениамин:«Он сказал, что эксперимент продолжается».

Лика рассмеялась.

Потом задумалась.

Потом написала:

Лика:«А вы что сказали?»

Пауза.

Долгая.

Слишком долгая для человека, который обычно отвечал на рабочие сообщения так быстро, будто у него встроен автопилот.