Паша слегка приподнял брови.

— Подожди. Поцелуй?

Вениамин закрыл глаза.

— Я думал, ты знаешь.

— Я подозревал. Но теперь я официально травмирован.

— Паша.

— Всё, молчу. Продолжай драму.

Вениамин вздохнул.

— Мы застряли в лифте. Поругались. Потом… перестали ругаться.

— Ужасная формулировка, пап.

— Я стараюсь сохранить остатки родительского авторитета.

— Они в реанимации, но ладно.

Вениамин невольно усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.

— Офис, конечно, всё почувствовал. Люди не идиоты. Особенно когда очень хотят ими не быть. Сначала пошли шуточки. Безобидные вроде бы. Аркадий отпускал свои комментарии, Валентина Степановна из бухгалтерии слишком выразительно смотрела, кто-то оставлял две чашки у кофемашины рядом, кто-то подписал папку «для голубков»...

— О нет, — Паша поморщился. — Это уже кринж.

— Да. А Лика терпеть не может, когда её личное пространство превращают в комнату отдыха для чужого юмора.

Он замолчал, вспоминая.

Лика тогда держалась идеально. Слишком идеально. Её каблуки стучали по офису так же чётко, отчёты приходили вовремя, встречи переносились без единой ошибки, люди продолжали бояться её взгляда и внезапных проверок. Но Вениамин видел: она стала другой.

Чуть холоднее.

Чуть тише.

Чуть дальше.

Не от всех. От него.

— Она сначала пыталась всё контролировать, — сказал он. — Как обычно. Составила новые правила коммуникации, запретила двусмысленные комментарии, провела с Аркадием такую беседу, после которой он три дня говорил только существительными. Но сплетни — это не документ. Их нельзя просто взять и положить в правильную папку. Они расползаются. Лика это чувствовала.

Паша постучал пальцем по кружке.

— А ты что сделал?

Вениамин посмотрел на него.

Вот он. Главный вопрос.

Тот самый, от которого он весь день уворачивался.

— Недостаточно.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ.

Паша нахмурился сильнее.

Вениамин наклонился вперёд, сцепил руки на столе.

— Я думал, что если не придавать значения, всё само утихнет. Что взрослые люди сами поймут, где границы. Что Лика справится, потому что она же Лика. Она всегда справляется. Она может построить отдел продаж за неделю, заставить курьера извиниться по регламенту и обезвредить трёх собак взглядом. Я решил, что она и это переживёт.

— А она не обязана была, — тихо сказал Паша.

Вениамин кивнул.

— Да.

На кухне стало тихо.

— И ещё, — добавил Вениамин. — Дело было не только в сплетнях.

Паша поднял глаза.

— А в чём?

— В ней и во мне. В том, что между нами стало происходить что-то настоящее. А Лика настоящего хаоса боится больше, чем плохой отчётности. Потому что с отчётностью понятно, что делать. Открываешь файл, ищешь ошибку, исправляешь формулу. А когда человек становится важным — формулы нет.

Паша впервые за весь разговор не пошутил.

Вениамин продолжил:

— Она привыкла быть сильной. Не просто сильной — несокрушимой. Чтобы никто не видел, где больно. Чтобы никто не решил, что её можно задеть. А тут весь офис начал обсуждать не её работу, не её решения, не её профессионализм, а то, как она смотрит на меня. Как я смотрю на неё. Кто кому улыбнулся. Кто задержался в кабинете. Кто кому принёс кофе.

Он усмехнулся без радости.

— Представляешь? Женщина держала на себе половину компании, а люди начали вести счёт её взглядам.

— Мерзко, — сказал Паша.

— Да.

— И она ушла?

— Сначала нет. Сначала она пришла ко мне и сказала: «Вениамин Александрович, нам нужно определить формат взаимодействия». Я, как идиот, решил пошутить. Сказал что-то вроде: «Давайте начнём с того, что перестанем делать вид, будто нам всё равно».

Паша закрыл лицо рукой.

— Пап.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. Это было не время для романтической атаки.

— Теперь знаю.

Вениамин встал, подошёл к раковине, налил себе воды. Пить не хотелось. Просто нужно было что-то сделать руками.

— Она тогда так на меня посмотрела… спокойно. Очень спокойно. Слишком спокойно. И сказала: «Вот именно поэтому мне нужно уйти».

— Почему?

— Потому что я снова превратил её попытку поставить границы в разговор о нас. А ей нужно было, чтобы я сначала увидел её положение. Не как женщины, которая мне нравится. А как человека, которого в офисе начали разбирать на шутки.

Паша молча кивнул.

Вениамин сделал глоток воды.

— Потом случился последний удар. Кто-то из младших менеджеров переслал в общий чат мем. Она с любовью завязывает мне галстук, подпись: «Новая мотивационная программа: любовь по KPI».

Паша поморщился.

— О боже.

— Я удалил. Потребовал найти автора. Устроил разнос. Но поздно.

— Она увидела?

— Конечно. Лика всегда всё видит.

Он поставил стакан на стол.

— Она вошла ко мне через десять минут. Без истерики. Без слёз. Без крика. Просто положила заявление и сказала: «Я не буду работать в месте, где мой профессионализм стал фоном для офисного балагана».

Паша тихо спросил:

— А ты?

Вениамин сел обратно.

— Я пытался её остановить. Сказал, что уволю виновных, что введу правила, что всё исправлю.

— А она?

— Сказала: «Вы исправляете последствия, Вениамин. А нужно было защищать границы до того, как их сломали».

Паша выдохнул.

— Жёстко.

— Заслуженно.

Вениамин посмотрел на свои руки.

— Потом она добавила, что если останется, то каждый её шаг рядом со мной будут оценивать не как рабочее решение, а как личный жест. Если она спорит со мной — значит, у нас драма. Если соглашается — значит, у нас роман. Если задерживается после работы — значит, все всё поняли. Она сказала, что не позволит никому уменьшить себя до сплетни.

Паша долго молчал.

Потом сказал:

— Это очень похоже на Лику.

— Да.

— Красиво и страшно.

— Очень.

— И ты её отпустил?

Вениамин сжал челюсть.

— Я подписал заявление.

— Почему?!

— Потому что она попросила. А я впервые за всё это время понял, что если начну давить, уговаривать, хватать за руку и говорить «не уходи», то снова сделаю это про себя. Про то, что мне плохо без неё. А она уходила не потому, что хотела наказать меня. Она уходила, чтобы вернуть себе контроль.

Паша посмотрел на него уже совсем иначе.

— И теперь тебе плохо без неё.

Если бы кто-нибудь в этот вечер заглянул в квартиру Вениамина, то решил бы, что здесь либо готовится запуск ракеты, либо семья пытается собрать шкаф из шведского магазина без инструкции, либо взрослый мужчина окончательно потерял контроль над жизнью и теперь официально передал власть несовершеннолетнему.

Последнее, впрочем, было ближе всего к истине.

Паша стоял посреди гостиной с таким видом, будто сейчас будет принимать капитуляцию небольшой, но очень упрямой страны. В одной руке он держал красный фломастер, в другой — пачку стикеров. На лице у него было выражение стратегического превосходства, которое особенно убедительно смотрелось в сочетании с домашними штанами с динозаврами.

Вениамин сидел на диване, обхватив кружку с остывшим чаем двумя руками.

— Пап, — сказал Паша строго. — Соберись.

— Я собран.

— Ты держишь кружку уже двадцать минут и не пьёшь.

Вениамин посмотрел в кружку, словно впервые обнаружил её существование.

— Я размышляю.

— Нет, ты киснешь.

— Это разные стадии одного процесса.

— Отлично. Тогда заканчиваем стадию «маринованный отец» и переходим к активным действиям.

Вениамин поднял глаза.

— Активные действия — это что? Позвонить Лике?

Паша посмотрел на него так, как смотрят на человека, который предложил чинить ноутбук молотком.

— Нет.

— Написать?

— Нет.