Ответ пришёл почти сразу:

«Пап. Мне шесть. Я знаю, как заказать доставку».

Следом второе сообщение:

«И где Лика?»

Вениамин набрал:

«Она больше не работает у нас».

Пауза.

Потом Паша прислал:

«Ого».

И ещё:

«То есть теперь ты один на один с носками?»

Вениамин посмотрел на свои ноги.

— Предатель, — пробормотал он.

Телефон снова пискнул.

«Пап, только не говори, что ты сегодня в разных».

Вениамин не ответил.

Через несколько секунд:

«АХАХАХАХАХА»

И следом:

«Извини».

И ещё:

«Нет, не извини».

Вениамин хотел возмутиться, но вместо этого вдруг рассмеялся. Коротко, устало. Смех вышел не совсем весёлый, но живой.

Потом он встал и решил навести порядок.

Это была ошибка.

Он начал с чашек. Собрал их все. Их оказалось восемь. Восьмая стояла на подоконнике за папкой с актами, и Вениамин не мог вспомнить, чтобы когда-либо пил кофе у окна. Возможно, чашка пришла сама.

Он понёс их к раковине в мини-кухне. По дороге встретил тётю Зою, уборщицу.

Она посмотрела на чашки, потом на него.

— Лика ушла, да?

— Почему вы так решили?

— У вас чашки в руках и лицо вдовца при живом бухгалтерском отделе.

— Тётя Зоя, вы жестокая женщина.

— Я реалистичная. Жестокая у нас была Лика, когда заставила Петра подписать контейнеры в холодильнике.

— Она не жестокая, — возразил Вениамин неожиданно резко.

Тётя Зоя прищурилась.

— Ага.

— Что ага?

— Ничего. Мой пол, ваша драма.

И она укатила ведро дальше, оставив Вениамина стоять с чашками и ощущением, что его только что прочитали как открытую книгу, причём вслух и с выражением.

После чашек он взялся за бумаги.

Сначала он пытался сортировать их по смыслу. Через десять минут понял, что смысл сопротивляется.

Тогда он решил сортировать по цвету папок. Через пятнадцать минут выяснилось, что половина документов вообще без папок, а другая половина лежит не в тех.

Потом он попробовал метод Лики.

Вдохнуть. Оценить. Разделить.

«Срочное. Важное. Неважное. Выбросить. Спросить Вениамина, зачем он это хранит».

На последней категории он застопорился, потому что почти всё попадало туда.

Он нашёл чек трёхлетней давности за велосипедные перчатки, инструкцию от принтера, который давно списали, открытку от поставщика с Новым годом, визитку массажиста и пакетик сахара с логотипом гостиницы.

И вдруг среди бумаг увидел маленький розовый стикер.

Он прилип к нижней стороне блокнота.

На нём было написано:

«Если дошёл до этого места — поздравляю. Ты пытаешься убираться. Не сдавайся. Начни с левого верхнего угла стола».

Вениамин застыл.

Потом сел.

Потом снова встал.

Потом аккуратно положил стикер перед собой.

— Ну вот как ты это делаешь? — тихо спросил он пустой кабинет.

Ответа не было.

Только часы на стене тикали.

Секундная стрелка двигалась с оскорбительной уверенностью.

К вечеру хаос победил.

Не полностью, но по очкам.

Стол стал чуть свободнее, зато на полу появились три новые стопки. Одна называлась «разобрать потом», вторая — «очень разобрать потом», третья — «Лика бы убила».

Вениамин сидел в кресле, устало откинув голову назад.

В дверь постучали.

— Да.

Вошла Оля.

— Вениамин Александрович, вам на подпись договоры.

— Кладите.

Оля посмотрела на стол.

— Куда?

Он оглядел поверхность.

— Хороший вопрос.

Она аккуратно положила папку на единственный свободный участок — прямо поверх клавиатуры.

Компьютер издал тревожный звук и открыл восемнадцать окон.

— Простите, — сказала Оля.

— Ничего. Он тоже переживает.

Оля задержалась у двери.

— Можно сказать?

— Если это не про носки.

— Нет. Хотя про носки тоже можно было бы.

— Оля.

— Хорошо. Просто… Лика очень хорошо держала офис.

Вениамин молчал.

— Мы все это понимали, конечно, — продолжила она. — Но, наверное, не до конца. Она была строгая, да. Иногда страшная. Пётр до сих пор вздрагивает при слове «дедлайн». Но с ней всё работало. Люди приходили вовремя. Документы не исчезали. Даже кулер как будто булькал по расписанию.

— Кулер не может булькать по расписанию.

— При Лике мог.

Вениамин невольно усмехнулся.

Оля стала серьёзнее.

— Вы с ней поссорились?

— Нет.

— Тогда почему она ушла?

Он не ответил сразу.

Потому что официальный ответ был простой: слухи, неловкость, корпоративный скандал, её решение, его растерянность.

А настоящий ответ был хуже.

Он не остановил.

Не сказал вовремя. Не объяснил. Не удержал. Не понял, что для Лики, которая всю жизнь строила стены из пунктуальности, контроля и идеального макияжа, эти сплетни были не просто шумом. Это было вторжение. Хаос. То самое, с чем она боролась каждый день.

И он, человек-катастрофа, оказался в центре этого хаоса.

— Она решила, что так будет правильно, — сказал он наконец.

Оля посмотрела на него внимательно.

— А вы?

— А я сегодня нашёл ключи в холодильнике.

— Это ответ?

— Это диагноз.

Оля вздохнула.

— Тогда лечитесь, Вениамин Александрович.

— Чем?

— Обычно люди начинают с извинений.

Она вышла.

А Вениамин остался сидеть в кабинете, где каждая вещь теперь напоминала о Лике. Органайзер. Стикеры. Подписанные папки. Календарь. Даже мусорная корзина с наклейкой «СЮДА, ВЕНЯ. ИМЕННО СЮДА».

Он повернулся к монитору.

На экране мигало уведомление календаря.

Не от Лики.

Системное.

«Завтра. 09:00. Планёрка».

И всё.

Вениамин вдруг понял, что завтра будет снова утро. Снова кофе. Снова ключи. Снова носки. Снова стол. Снова люди, которые будут смотреть на него с немым вопросом: «А где она?»

И он не хотел отвечать.

Не хотел привыкать.

Не хотел, чтобы пустой стул у стены стал нормой.

Дома его встретил Паша.

Сын сидел на кухне с ноутбуком.

Паша поднял глаза.

— Ого.

— Что?

— Ты выглядишь так, будто проиграл битву принтеру.

— Принтер был лишь одним из фронтов.

— Носки всё ещё разные.

— Это часть образа.

— Образ называется «папа без присмотра».

Вениамин снял куртку и устало повесил её на спинку стула.

Паша тут же сказал:

— В прихожей есть вешалка.

Вениамин медленно повернулся к нему.

— Ты сейчас серьёзно?

— Что? Лика бы сказала.

Имя снова повисло между ними.

— Пап, а почему она правда ушла?

Вениамин сел напротив.

— Всё сложно.

— Это взрослая фраза, которая обычно значит «я сам не понял, что натворил».

— Ты сегодня слишком умный.

Вениамин долго молчал.

Не потому что не знал ответа.

Наоборот — потому что ответ был слишком ясным. Настолько ясным, что от него хотелось отвернуться, как от яркой лампы после бессонной ночи.

Паша сидел напротив, уже без привычной насмешки. Он смотрел внимательно, почти по-взрослому.

Вениамин провёл ладонью по лицу.

— Потому что я не защитил её, — сказал он наконец.

Паша нахмурился.

— От кого?

— От нас. От офиса. От сплетен. От этого вечного шума, который сначала кажется смешным, а потом вдруг становится слишком грязным.

Паша молчал.

Вениамин откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. За стеклом отражалась кухня: чашка на столе, сын напротив, его собственное уставшее лицо. Всё выглядело обыденно. Почти спокойно. Но внутри у него снова неприятно кольнуло, как в тот день, когда Лика положила на стол заявление.

— После того лифта, — продолжил он тише, — всё изменилось. Не сразу. Сначала мы оба делали вид, что ничего не произошло. Она особенно старалась. Ходила с таким лицом, будто поцелуй можно списать в архив, подшить в папку и поставить на полку между договорами аренды и актами сверки.