Я села в постели, оглядывая комнату. Я знала, что это не часть плана. Это было совсем не то, как мы с девочками решили, что именно так я заполучу мужчину своей мечты. Но это было лишь потому, что я была полностью ослеплена мыслью, что у меня его еще нет. Конечно, он у меня был, он хотел этого так же сильно, как и я. Может быть, даже сильнее после того, как он рассказал мне, как много он думал о нашем будущем. Он предложил мне розу, он хотел меня в своем будущем, Генри был не тем человеком, который хотел просто перепихнуться и уйти. Он был здесь, он хотел меня. Боже, Молли, мужчина твоей мечты даже предложил тебе невероятную возможность для бизнеса. Я больше не ждала. Я наконец поняла смысл выражения, когда знаешь, то знаешь, и теперь я желала, чтобы то, что я принимала, было чем-то капельку более блестящим.

Я развернулась, выбравшись из-под простыни, и голышом побежала к барной стойке, где стоял большой букет цветов. Я вытащила розу на длинном стебле из букета, побежала обратно к кровати и снова закуталась в белую простыню. Генри рассмеялся, когда я протянула ему розу.

Я глубоко вдохнула. Сначала он выглядел растерянным, но я выдержала его взгляд и мягко кивнула ему.

Генри улыбнулся, зажав розу на длинном стебле между двумя пальцами, пока его свободная рука взяла мою.

— Мисс Молли, не окажешь ли ты мне честь и не примешь ли эту розу, прими эту розу как знак моих чувств к тебе, моей верности тебе и моего первоначального обещания тебе, начать строить эту невероятную, но в то же время яркую жизнь, которая есть у нас обоих, и разделить ее как единое целое.

— Да, Генри, да, я приму.

Я проснулась, тяжело дыша, и резко села на кровати. Жалюзи все еще были широко открыты, и с неба светили звезды. Генри спал рядом со мной, тихо и безмятежно. Мне снился сумасшедший сон о том, как я бегу через джунгли, но едва я открыла глаза, как тут же забыла, от чего спасалась бегством.

Я также не могла вспомнить, как уснула. Но вчерашняя суматоха, солнце, алкоголь... От пробуждения посреди ночи голова шла кругом, а во рту пересохло. Мне требовалась вода, и в то же время в животе заурчало. Мне были необходимы вода и перекус, причем немедленно. Я и забыла, что вчера толком ничего не ела. Что бы я сейчас отдала за то роскошное блюдо с морепродуктами. Интересно, осталось ли хоть что-то? Наверняка внизу нашлась бы пара вареных креветок.

Я осторожно выскользнула из-под одеяла, стараясь не разбудить Генри, и на цыпочках направилась к двери. На пианино в комнате стояла ярко-красная роза на длинном стебле, и все воспоминания о прошлой ночи хлынули назад, заставив мое сердце забиться чаще, а голову и желудок закружиться еще сильнее. Черт возьми. Он сказал «да». Нет, это я сказала «да», а он предложил мне... Ну, себя, эту жизнь для нас двоих, и я ответила согласием. Я сказала «да», а мы ведь даже еще не трахались. После нашей бурной ванны мы провели остаток ночи в объятиях друг друга, разглядывая звезды, пока я не узнала, что Генри действительно умеет играть на пианино. В детстве он брал уроки, а потом продолжал учиться самостоятельно, переезжая по домам многочисленных друзей семьи. И снова он был хорош... Чертовски хорош. Почему Генри преуспевал во всем, за что бы ни брался? Последнее, что я помнила из прошлой ночи, — это его пальцы, так изящно танцующие по клавишам. Должно быть, именно эта нежная музыка и убаюкала меня.

В животе снова заурчало, когда я вспомнила про угол ванной комнаты, где оставила кимоно, которое Джеки дала мне после купания. Я на цыпочках прошла в ту комнату, нашла одежду и накинула ее на голое тело. Затем нажала кнопку вызова лифта и минуту подождала, пока откроются двери. Сделав шаг в освещенную кабину, я затаила дыхание и наконец облегченно вздохнула, когда лифт устремился вниз, радуясь, что яркий свет не разбудил Генри.

Двери лифта снова открылись на первом этаже, и я вышла прямо напротив бара. Шлепая босыми ногами в сторону кухни и используя свет из кабины, чтобы проложить себе путь через темный холл, я заметила, что дверь на кухню приоткрыта и там горит свет.

Я заглянула в дверной проем, рассчитывая увидеть кого-то из поваров и попросить ночной перекус. Вместо этого я увидела невысокого песчано-рыжего мужчину с знакомой татуировкой в виде звезды на задней стороне шеи. Одетый в белую поварскую китель-рубашку с воротником, он протирал кухонные тумбы. По обе стороны от металлической столешницы, которую он чистил, лежали два больших противня с свежей выпечкой, готовой к запеканию. Это был тот самый человек, которого, как мне показалось, я видела проходившим мимо ванной. Он повернул голову и посмотрел на меня.

Я вздрогнула.

— Дилан? — выдохнула я.

На этот раз у меня отвисла челюсть, а сердце заколотилось в груди, но совсем не так, как при воспоминаниях о прошлой ночи. Хорошо знакомое чувство паники подкатило комом к горлу.

Он замер, резко повернулся ко мне и вцепился одной рукой в край столешницы. Его пальцы задрожали на нержавеющей стали, и одновременно он стал качать головой, словно собираясь отрицать то, кем являлся. Тот самый человек, которого я знала слишком хорошо, тот самый человек, который стоял прямо передо мной... теперь работал на Генри.

Дилан был моей самой большой любовью, единственным другим мужчиной, которого я любила. Мы познакомились еще в самом начале старшей школы в Филадельфии и были неразлучны до самого конца. Он был единственным человеком — до сего момента, — кому я когда-либо открывала душу. Дилан был рядом, когда меня захлестнуло горе, он сидел со мной, слушая мои грандиозные мечты, так же как я слушала его. Он всегда хотел быть поваром, и я всегда представляла, как он работает в ресторане с тремя звездами Мишлен. Он готовил для меня и Элизы, и даже над его самыми неудачными блюдами мы улыбались, кивали и говорили, как это вкусно, потому что искренне радовались его кулинарному творчеству. Элиза любила Дилана, она всегда его любила и никогда не сомневалась в его намерениях. И сейчас, когда я стояла здесь, глядя на его оцепенелую фигуру и дрожащую руку, я вспомнила, почему тоже так сильно любила Дилана. Ведь именно я поставила точку в наших отношениях. И все причины, по которым я это сделала, не имели к нему никакого отношения — это был лишь мой собственный эгоизм. Это я хотела уехать, исследовать большой город. Я хотела вырваться из родного городка, учиться и строить карьеру. Я до смерти боялась окончить школу, потом колледж и... оказаться точно такой же, как моя сестра. Не то чтобы она не была успешной. Ее карьера сложилась куда удачнее моей. Но она вышла замуж за единственного парня, с которым когда-либо встречалась. И что-то в этом меня пугало, что-то заставляло бежать, будто связывая себя, я лишала себя жизненного опыта.

Я бы соврала, сказав, что не думала о Дилане все эти годы. Это происходило каждый раз после очередного короткого и внезапного расставания. Я думала о нем всякий раз, когда мне было больно, и всегда задавалась вопросом: правильно ли я поступила, отпустив его... Он был лучшим, да и не просто лучшим, а единственным мужчиной, с которым у меня были настоящие, серьезные отношения до настоящего момента. И надо же — он оказался первым человеком, которого я увидела после того, как официально вступила в новые отношения, проведя столько времени в одиночестве. Как такое вообще возможно?

— Молли, — вздохнул он, наконец перестав качать головой.

Он больше не мог игнорировать меня или делать вид, будто мы незнакомы. Я сделала шаг внутрь кухни.

— Дилан, — произнесла я.

— Молли, что ты здесь делаешь? — Он отпустил стол, скрестил руки на груди и нахмурился.

Кому-кому, а ему-то уж точно следовало знать, что я здесь делаю. Я была гостьей в этом месте на всю неделю, и если весь остальной персонал Генри, похоже, знал об этом, то я не понимала, почему не знал он. Если днем я видела именно его, почему он не остановился поздороваться? Наверное, все это выглядело дико. Я здесь, он здесь спустя столько лет, и вот — наша первая встреча после расставания. Наш последний миг, когда мы лежали, свернувшись калачиком в объятиях друг друга, и плакали, прежде чем я повернулась, села на самолет до Нью-Йорка и больше никогда не оглядывалась назад. Наши отношения не были идеальными. По большей части они были запутанными и хаотичными, и я знала, что во многом виновата сама. Именно Дилан всегда оставался надежным плотом, тем, кто всегда любил меня — по крайней мере, так казалось в те далекие годы. Или, может быть, я сама превратила это в сказку, предаваясь приятным воспоминаниям вместо того, чтобы бередить старые травмы. Но сейчас он стоял передо мной и смотрел на меня с таким выражением лица...