Но были и другие сведения, которые заставили меня, шагающего сейчас по ночному лесу, нахмуриться и сильнее сжать лямку рюкзака. Эти сведения были не просто настораживающими. Они были зловещими. Я вспомнил одну книгу, которую заметил почти случайно, когда уже собирался уходить. Она лежала на отдельном стеллаже, в секции с пометкой «Ограниченный доступ», но, видимо, по ошибке библиотекаря оказалась в пределах досягаемости. Это был трактат в переплёте из чёрной, словно обугленной, кожи, без названия на корешке. Когда я открыл его, первое, что бросилось в глаза, было заглавие на титульном листе, выведенное серебряными, потускневшими от времени чернилами: «Симфония бездны».

Внутри, на хрустких, пожелтевших страницах, исписанных мелким, убористым почерком, говорилось о вещах, которые выходили далеко за рамки обычной магии. Целая глава, под названием «Резонанс запретных ингредиентов с человеческой душой», была посвящена именно таким материалам, как орихалк. Я помнил, как мои пальцы похолодели, когда я читал строки, написанные каким-то безымянным автором, который, судя по тону, сам прошёл через тёмную сторону работы с этими субстанциями.

Там предупреждалось (нет, не предупреждалось, а почти умолялось) о том, что подобные мифические руды и металлы часто не являются инертными. Они обладают своей собственной, чуждой человеку волей. Отголоском того сознания, частью которого они когда-то были, или просто сгустком чистой, первобытной магии, что за долгие века обрела подобие разума. И эта воля, согласно трактату, была способна влиять на того, кто работает с металлом. Медленно, незаметно, как вода точит камень, она могла изменять своего владельца: развращать его помыслы, усиливать тёмные стороны его натуры, подталкивать к решениям, которые он никогда бы не принял в здравом уме, и, в конечном счёте, полностью поработить его, превратив в марионетку, одержимую единственной целью, которую диктовал металл.

«Что же», — подумал я, перешагивая через замшелое бревно и чувствуя, как сорок килограммов орихалковой руды в рюкзаке отзываются на это движение глухим стуком, — «подобного я пока не ощутил. Никаких голосов в голове, никаких тёмных желаний, никакой чужой воли».

Камни, что лежали у меня за спиной, были спокойны. Их сияние было ровным, пульсация — размеренной. Они не пытались со мной говорить или как-то влиять на мои мысли. Но я также понимал, что это ничего не значит. Возможно, воля руды просыпается только тогда, когда начинаешь с ней работать: плавить, ковать, зачаровывать. Возможно, она входит в резонанс с душой мастера именно в процессе творения, когда тот вкладывает в металл частицу себя. И, возможно, именно тогда, в горниле горна и под ударами молота, и начинается та незримая битва, о которой писал неизвестный автор «Симфонии бездны».

Поэтому, когда мы наконец вышли из леса к нашему хутору, и я увидел тёмный силуэт нашего дома на фоне звёздного неба, во мне созрело твёрдое решение. Предосторожность — превыше всего. Мы вошли во двор, где нас встретили знакомые запахи дыма из кузни и конского навоза. В окнах первого этажа горел тусклый свет: видимо, кто-то из наших постояльцев корпел на кухне вместо хозяйки. Аня, зевая, направилась к дому, а я, остановившись, обвёл взглядом свои владения.

— Сергей, — позвал я, и людоволк тут же обернулся, его медные глаза блеснули в темноте. — Гракх, — кивнул я ящеру, что вышел к нам, чтобы попривествовать. — Помогите мне на минуту.

Мы втроём прошли в дом. Внутри было тепло и пахло вчерашним ужином. Я скинул свой тяжёлый рюкзак и, достав из него ключ, отпер массивную дубовую дверь, что вела в нашу кладовую. Это была небольшая, но крепкая комната без окон, с каменными стенами и полом, где мы хранили самые ценные припасы и ингредиенты. Подвал кузни, куда я изначально хотел всё это спрятать, был занят: там, на куче соломы и старых одеял, спал по ночам наш полуорк.

Я аккуратно, один за другим, переложил все куски орихалковой руды, все эти неровные, испещрённые алыми прожилками камни, в самый дальний и тёмный угол кладовой, укрыв их сверху старым, плотным рядном.

— Это, — сказал я, выпрямляясь и отряхивая руки от каменной крошки, — остаётся здесь. Никто, я повторяю, никто не должен к этому прикасаться. Вы двое, — я посмотрел на Сергея и Гракха, — будете спать на первом этаже и следить, чтобы сюда никто не заходил. Я знаю, что утром, когда все узнают, что мы нашли что-то интересное, начнётся… любопытство. Аэрон, этот пронырливый энфилд, обязательно захочет сунуть сюда свой нос. Скарлетт, наша хобгоблинша, тоже не устоит перед соблазном посмотреть, что это мы такое прячем. А Сил… Сил просто любит всё блестящее. Так вот, ваша задача — никого не пускать в эту кладовую. Даже если они будут очень просить. Это понятно?

Сергей, не говоря ни слова, кивнул. Его волчья морда была серьезна, а рука легла на рукоять бронзового ножа. Он понимал, что это не простая просьба. Гракх, издав горловой, клокочущий звук, который у ящеров заменял смех или согласие, ударил себя кулаком в грудь, показывая, что задание принято.

После этого мы наконец смогли расслабиться. Мы по очереди помылись в нашей бане, смывая с себя грязь, пот и пещерную пыль. Горячая вода, нагретая в стальном баке над печью, приятно обжигала уставшие мышцы, и я чувствовал, как напряжение всего этого долгого дня постепенно отступает. Затем был ужин — простой, но сытный: тушёное мясо с овощами, вареные яйца от наших серебристых кур и свежий хлеб, который испекла Аня еще утром. Мы ели молча, каждый думал о своём, и тишину нарушал только стук ложек и довольное урчание Айрона, которому перепало несколько костей.

Когда я наконец лёг в постель, чувствуя рядом с собой у ног тёплое, мягкое тело Сил, и закрыл глаза, перед моим внутренним взором всё ещё плясали алые, пульсирующие прожилки орихалка. Я не знал, что принесёт мне эта находка: богатство, славу или погибель. Но я знал одно: я должен быть осторожен. И завтрашний день я начну с того, что ещё раз, более внимательно, изучу всю информацию, которая доступна членам с золотой картой.

Утро встретило меня привычным звоном металла и гулом горна. Я провёл несколько часов в кузне, работая над очередным заказом: простым, но надёжным нагрудником для одного из команды Глеба. Рутинная работа помогала привести мысли в порядок, но не могла заглушить то нетерпение, что зудело где-то под ложечкой. Закончив с нагрудником и оставив Скарлетт доштопывать и шлифовать мелкие детали, Ург Варга раздувать мехи для следующей заготовки и Гракха за главного, я быстро перекусил, накинул чистую рубаху и направился в город.

Аргонис, как всегда, встретил меня шумом, гамом и многолюдьем. Но мои ноги сами несли меня знакомым маршрутом: через Рыночную площадь, где уже вовсю шла бойкая торговля, мимо фонтана со статуей Легилиуса, чьи завязанные глаза, казалось, смотрели прямо в душу, и вверх, по извилистым улочкам, к Королевским Висячим Садам. Библиотека, как и всегда, возвышалась над садами, её белокаменные стены и высокие, стрельчатые окна внушали чувство благоговения.

И вскоре я сидел в читальном зале, склонившись над массивным фолиантом в потёртом переплёте. Золотая карта, которую я получил совсем недавно, лежала рядом на столе — небольшой прямоугольник с выгравированным на нём гербом и моим именем.

Зал, где я сидел, располагался на втором этаже библиотеки. Стены здесь были не каменными, а состояли из бесчисленных книжных полок, что уходили вверх на добрых два человеческих роста, и чтобы добраться до верхних рядов, нужно было пользоваться передвижными лестницами на бронзовых колёсиках, которые с лёгким скрипом катались по специальным металлическим рельсам, проложенным вдоль стен.

Свет в зал проникал через огромные арочные окна из цветного стекла, что выходили на одну из террас Висячих Садов. Стекла были собраны в замысловатые витражи, изображавшие сцены из легенд о богах и героях: вот Молторм, бог грома, поражает молнией гигантского змея, вот Легилиус возлагает руки на раненого воина, исцеляя его раны золотым сиянием, а вот Агнбер, покровитель кузнецов, выковывает на наковальне первый меч человечества. Свет, проходя сквозь эти витражи, окрашивал зал в тёплые, медовые тона, и казалось, что сам воздух здесь пропитан мудростью веков.