Сама печь не была высокой — я не видел смысла делать её огромной. Её внутренняя камера, облицованная шамотным кирпичом, имела высоту в полтора метра, что было достаточно для загрузки кирпичей в несколько слоёв на верхней плите тележки. Завершалась же вся конструкция общим прямоугольным дымоходом, который, сужаясь кверху, словно вытянутая пирамида, уходил далеко вверх, пронзая ещё не достроенную кровлю. Учитывая, что высота первого этажа мастерской составляла целых три с половиной метра, труба эта, сложенная из всё тех же красных кирпичей и обмазанная снаружи толстым слоем глины для теплоизоляции, возвышалась над будущей крышей ещё метра на три — зрелище было внушительное. Я также не забыл сделать у её основания тонкую, но прочную бронзовую скобу, идущую по всему периметру снизу печи, аркой/рамой обходя её вход сверху. В эту скобу, в специально высверленные гнёзда, я вставил ровно двадцать четыре мелких яшмовых камешка. Это было не просто украшение: яшма была камнем стихии земли, и я надеялся, что эти камешки, объединённые в замкнутый контур, помогут стабилизировать и равномерно распределять жар внутри печи.
Когда кладка была закончена, раствор высох, а бронзовая скоба с яшмами заняла своё место, я приступил к общему зачарованию всей печи. Я не стал мудрить, нет, здесь требовалось нечто иное: простая, грубая, но эффективная, уже знакомая мне магия, направленная на улучшение базовых качеств предмета. Я положил ладонь на кирпичную кладку и, закрыв глаза, направил в неё поток магической энергии. Моя метка, этот странный дар, доставшийся мне непонятно откуда: я вложил в печь частичку этой силы, концентрируясь на своём желании. Я почувствовал, как энергия, повинуясь моей воле, растекается по кирпичам, проникает в каждую пору, в каждую микроскопическую трещинку, связывая материал воедино на каком-то фундаментальном метафизическом уровне. Кирпичи под моей ладонью едва заметно завибрировали, и по их поверхности пробежала волна тусклого, бурого свечения — цвета самой земли. Когда я убрал руку, печь выглядела точно так же, как и прежде, но я знал: теперь она стала иной. Любой предмет сделанный с её помощью будет считаться качественнее на целых два деления или уровня. Значить бы еще сколько тут уровней, хотя вряд ли бы и это помогло, ведь всё это слишком абстрактные понятия, уж как «духи» печи их поймут.
«Хах, сразу вспомнил про дух машины… Что же, я не так далек от этого, если вспомнить моего деревянно-бронзового голема/бота со стальным плугом…»
И вот, когда печь была готова, мы с моими подмастерьями (Скарлетт, Гракхом и Ург Варгом) тут же решили её испытать. Скарлетт в этот раз помогала нам с энтузиазмом, таская вёдра с углём и охапки досок. Это был наш первый крупный производственный эксперимент, и всем не терпелось увидеть результат. На нижнее чугунное блюдце тележки мы дружно, в четыре руки, выложили целую гору топлива: крупные, блестящие куски каменного угля, привезённого из Аргониса, вперемешку с обрезками сосновых досок и старыми, трухлявыми поленьями, которые Сергей натаскал из леса. Для лучшего розжига мы обильно полили всё это великолепие густым, чёрным, пахучим дёгтем и растопленной сосновой смолой, собранной тут же, на участке. Запах стоял ядрёный, креозотовый и щекочущий ноздри.
На верхнюю же плиту, ту, что покоилась на чугунных ножках, мы принялись укладывать сырой кирпич. Мы выкладывали их аккуратными рядами, накрест, оставляя между ними небольшие зазоры для циркуляции горячего воздуха. Кирпичи были тёмно-коричневыми, с характерным землистым запахом сырой глины. Мы уложили все, что у смогли: а это, на минуточку, около двух тысяч штук, чуть больше четырёх кубометров материала. Тележка заметно потяжелела, но колёса, смазанные графитом, по-прежнему вращались легко.
— Зажигаем, — скомандовал я, и Скардетт, вооружившись длинной берёзовой лучиной с намотанной на конец просмолённой паклей, поднесла огонь к куче угля и досок.
Пламя занялось не сразу. Сначала повалил густой, едкий, белёсый дым, заставивший нас всех закашляться и отступить на шаг. Дым щипал глаза и имел острый запах горящей смолы и каменного угля. Но вот, наконец, в глубине чёрной кучи что-то ярко вспыхнуло, затрещало, и через несколько секунд жадные языки оранжево-золотого пламени уже весело плясали на поверхности топлива, освещая наши лица и отбрасывая длинные, колеблющиеся тени на стены мастерской. Жар стал ощутимым почти сразу — даже стоя в двух шагах от открытой печи, я чувствовал, как моё лицо начинает гореть.
— Давай! — крикнул я, перекрывая гул пламени.
Мои самые сильные помощники налегли на толстые стальные рычаги, вставленные в специальные пазы по бокам тележки. Мышцы Ург Варга вздулись буграми под серо-желтой кожей, проступили толстые вены на могучей шее полуорка. Кракх, чья зелёная чешуя отливала изумрудом в свете пламени, упёрся мощным плечом в рычаг и зашипел от напряжения, обнажив ряды острых, словно иглы, зубов. Тележка, гружёная двумя тысячами сырых кирпичей и горой пылающего угля, медленно, со скрежетом стальных колёс о рельсы, поползла в тёмное нутро печи. Я стоял чуть поодаль, готовый в любой момент подстраховать их магией земли, если что-то пойдёт не так, но этого не потребовалось: мои подмастерья, кряхтя и обмениваясь короткими рублеными фразами на своём наречии, справились сами. Когда тележка полностью скрылась в печи, соприкоснувшись со стальными ударными щитками на стенах для колёс, а её чугунное блюдце плотно вошло в паз, отсекая топку от внешнего мира, я кивнул Скарлетт, и хобгоблинша с неожиданной для её субтильного телосложения силой налегла на толстые стальные дверцы. Впрочем, они были хорошо смазаны и посажена на толстые стальные петли, что были установлены ровно перпендикулярно силе тяжести. Дверцы эти, которые я отливал лично из переплавленных обломков старой ржавой брони и изделий, купленной по дешёвке у старьёвщика на Внешнем рынке, были настоящим произведением кузнечного искусства: толщиной в палец, усиленные тремя поперечными рёбрами жёсткости, они весили, должно быть, не меньше центнера каждая. Помимо этого, с внутренней стороны я облицевал их тонким слоем зачарованной шамотной плитки, уложенного на ту же глиняно-кварцевую смесь, что и стены печи: это должно было предотвратить деформацию металла от постоянного жара и заодно дополнительно теплоизолировать камеру. Скарлетт с гулким лязгом захлопнула сначала одну створку, потом вторую, и задвинула тяжёлый стальной засов, от которого пахло графитовой смазкой и металлической пылью. Всё. Печь была загерметизирована.
Для простого кирпича нам всего лишь нужна была температура в девятьсот-тысячу градусов, и её мы легко достигли с помощью обычного топлива: каменного угля, перемешанного с просмолённой древесиной. Я специально всё рассчитал заранее, прикинув объём топочной камеры, количество топлива и необходимую температуру. В отличие от доменной печи, где для плавки орихалка требовались поистине адские температуры, здесь можно было даже не поддувать ничего мехами. Впрочем, соответствующие технические отверстия (аккуратные круглые дыры в нижней части дверцы, закрытые поворотными бронзовыми заслонками с тонкой регулировкой) я всё же предусмотрел, просто на всякий случай, если вдруг понадобится форсировать процесс или, наоборот, притушить пламя, и быть может сделать какие-нибудь шамотные кирпичи. Они обжигаются при тысяча трехстах-четырёхстах градусах. Эта печь с кряхтением, но должна выдержать такую температуру. Однако сейчас все эти нижние технические отверстия были плотно закрыты, и печь работала в своём естественном, «тихом» режиме.
Теперь от нас ничего не зависело. Нужно было просто дождаться, пока уголь с древесиной полностью исчерпают себя, превратившись вначале в груду раскалённых, подёрнутых сизым пеплом углей, а затем и вовсе в серую, невесомую золу. После этого кирпич должен был медленно, постепенно остыть в течение примерно восьми часов, и на этом всё. Достаточно просто. Почти никакой магии, никаких сложных манипуляций: только законы физики, химии и правильно подобранные материалы. Конечно, будь у меня больше времени и ресурсов, я бы, наверное, соорудил что-то вроде пирометра для точного контроля температуры (кажется, в Библиотеке Висячих Садов мне попадалась книга по магметрии, где описывались примитивные магические приборы) подобного рода, но пока что я полагался исключительно на свой опыт и интуицию кузнеца, привыкшего определять температуру металла по цвету его свечения. Девятьсот-тысячу градусов я мог определить на глаз с точностью до полусотни, и этого было более чем достаточно. А сейчас, в случае с закрытой печью, чувство жара (магии) могло неслабо так помочь, не зря же я ковал и ваял все эти перстни с мечами?
