Король усмехнулся, глаза его весело заблестели.

— Не помню уже. Больше тысячи. Ничего от тебя не скроешь…

Щеки мои вспыхнули, я сочла его слова за комплимент.

— Но я не совсем понимаю, как это происходит. Неужели никто не замечает, что ты не меняешься, не стареешь? А как же документы? Хотя их можно подделать, но фотографии? Я видела твои детские фото, мальчик похож на тебя, и Яга рядом… Как же ее воспоминания?

— Тихо-тихо, слишком много вопросов сразу. Не боишься, что голова лопнет?

Опять увильнул.

— Ты можешь с уверенностью сказать, что на фото именно я?

Я покачала головой. Видя мое разочарование, он добавил:

— Я и сам не до конца это понимаю. Знаю только, что всё можно подделать, даже воспоминания. А еще нужно держаться подальше от сильных привязанностей, пусть даже это выглядит грубостью. Такой у нас путь: одиночество…

— У нас?

— Ну, нам следует держаться вместе. Тебе уж точно не помешает многому у меня поучиться. Пока что ты совершенно не приспособлена к жизни.

Он часто так говорил после случая с «Тараканами». Клепа позвала меня на их концерт и манила бесплатным билетом и проходом за кулисы к панк-рокерам. Я обмолвилась об этом В., и он тут же взорвался. Мерил кругами комнату, опереточно вскидывал руки и повторял, чтобы я никуда не ходила с этой «подстилкой», потому что бесплатный сыр, ну вы знаете. Сложив два и два, Клепу и бесплатный билет, я поняла, что он прав.

В. не называл меня глупой прямо, но однажды сказал то, что нельзя было толковать многозначно.

Когда мы были далеко друг от друга, он звонил каждый вечер, и я привыкла уже лежать на спине в прихожей с телефонной трубкой в руке и слушать его бархатный голос.

— Я боюсь умных женщин, — вдруг сказал он.

На мгновение дар речи покинул меня, я прокручивала в голове ответы. Обидеться и бросить трубку? Что-то доказывать? Но, возможно, он прав и мне стоит принять его правоту. Спорить, что я не так глупа, как он думает, означало потерять короля. Признать, что глупа, значит поставить себя на ступень ниже, хотя и без того он взирал с сооруженного мною же высокого пьедестала.

Я избрала второе, оставив невыраженную обиду повисшей в воздухе.

Но больше того меня тяготила его холодность. В. так и не признался, что любит меня. Я тоже молчала, боясь выглядеть глупо, сказав «люблю» и в ответ получив тишину.

Ужас одиночества всё глубже прорастал во мне, и даже король не мог мне помочь. У него уже была великая власть надо мной, свобода моя, добровольно отданная. Я молчала лишь из страхов своих, но дай он знак, дай отмашку, вырвался бы наружу тот свет, что скрывало глупое тело из скелета и мышц.

Бедные люди, вам не дано любить так, чтобы забыть самость свою и всё прощать. Вам кажется, вас унижает чужая воля, вы пытаетесь защитить иллюзорное. Но стоит отдаться другому существу без остатка, и самое древнее и могучее овладеет вами и откроются забытые истины, и разверзнется пропасть во всю ширь и мощь свою, и двое станут одним, и всё станет единым. Душа прольется дождем и соберется в моря. Всё потеряет значение на дне пропасти, и дно это окажется небесным сводом.

На планете жизнь расцветает, только когда она вращается вокруг солнца.

Я всю жизнь бы подстроила под его. Ходила бы за ним как привязанная, лохматым хвостом, не мыслящим без тела себя.

Дай только знак, что тебе это нужно. Не заставляй снова искать применения пожару, съедающему меня изнутри.

У короля моего внутри Марианская впадина: сколько ни бросишь туда любви, всё мало — словно монетку кидать в океан. Прижимая свое тело к его, я с горечью понимала, что В. нужна не маленькая жизнь какой-то девчонки, а стадион ревущих от восторга фанатов. Я никогда не буду его главной ценностью, никогда не услышу в ответ «люблю». И тогда слезы катились из глаз, неудержимые, и впитывались в подушку, хоть выжимай.

Король спрашивал, что случилось, но как рассказать ему, что его океан ледяной и теплом не делится. Я молчала и плакала, а он хмурился и не пытался дальше расспрашивать.

Но я стану для тебя стадионом, заполню твою пустоту.

Душным июльским вечером мы оказались в машине с Ягой и Димкой, за рулем сидел дальний родственник Коля с сигаретой в зубах. Король без предупреждения впихнул меня на заднее сидение к брату и сказал, что сегодня меня познакомят с семьей. Яга не возражала. Странно, но она испытывала ко мне почти дружескую симпатию, передав заботу о сыне в мои слабые руки.

В. прижал меня к Димке справа, заняв почти полсиденья и обняв завернутый в тряпку меч. Автомобильчик был такой крохотный, что сидеть королю приходилось согнувшись. У В. был план: развести в деревне большой костер и как следует прокалить сталь клинка.

Мне было радостно и волнительно, словно впереди ждало приключение. Но людей я боялась — тем более тех, кто был близок к моему королю.

Однажды к Яге пришли гости, кто-то из седьмой воды на киселе. Видно, они не часто появлялись в том доме, потому что встали на пороге детской как вкопанные; глядели с ужасом на разруху, на шрамы маленькой комнаты, еще помнившей молочный запах младенца Димки и дешевые китайские грузовики. Но о В. память дома молчала, и лишь стены, обнажаясь, нашептывали о секретах, а порезы линолеума твердили о боли.

Посреди комнаты я, в дурацком платье в горох и с двумя косичками на плечах: в тот день я играла для короля Лолиту. Тяжелые взгляды уперлись в мое платье и глупые косы, и я даже слова не смогла вымолвить от стыда.

— Что, насмотрелись? — раздраженно буркнул В. и захлопнул дверь перед изумленными родственниками.

Мне было стыдно и горестно за огромные раны, нанесенные годами обид и невнимания; за то, что вообще существуют семьи хуже вражьего племени. У нас с В. всё по-другому — у нас-то семья настоящая.

И вот я еду к тем людям и не знаю, как меня встретят. Говорят, в их жилах цыганская кровь. Кочевники без корней, легко готовые променять привязанность на свободу. За окном море из трав, картофельные поля и узкие реки со смешными названиями: «Каменушка», «Заячий пузырь», «Большая Ляпка». Речушки, которых не заметишь в густой траве, только табличку над невысоким мостом: выныривает вода, проскакивает под дорогой, и бежит к своей безымянной цели.

Встречают нас поцелуями, объятиями и похлопываниями по плечу — большая шумная ватага всех возрастов, и голова кружится от многообразия: бабушка Галя, тетя Надя, чей-то прыткий пацан Ванька и ветеран войны Михаил: огромный и медлительный, как медведь, похожий на короля мощью и чертами лица. Даже бледный брат Димка в кругу родных вдруг оживает и наливается силой, гоняет мяч и ест с аппетитом. Ломится стол от вареной картошки, шашлыков, маринованных огурцов. Предлагают водки, я отказываюсь: и водку не люблю, и неловко. Плечами жмут и курить разрешают, только подальше от обеденного стола на веранде.

Мы с королем сошли по ступеням на перекур.

— Ну как? — спросил.

— Нормально. Хорошие люди и мне радуются почему-то. Может, потому что твоя мама меня нахваливает.

— Я своих девушек им еще не показывал, вот и радуются. Ты для них — гвоздь программы. Вдобавок скромно себя ведешь, им такие нравятся.

Кто-то вопил вдали, словно банши. Не сразу я поняла, что это коты дерутся.

— Много у тебя их было, девушек?

В. затянулся так сильно, что щеки ввалились и вспыхнул огонек сигареты.

— В этой жизни была одна, Сашка.

— А почему расстались?

— Дошел слушок, что мне изменяет. Решил зайти к ней без приглашения, а она в постели с другим. И ты тоже, — он бросил окурок в траву и прыгнул на него со ступени, — водилась с кем-то. Не девственницей мне досталась.

Я вспыхнула.

— Ну был один. Только один, правда. Мне было любопытно…

— Лишиться невинности?

— Можно сказать и так. Мы как-то говорили об этом по телефону…

— О времена, о нравы, — скривил губы В., глядя за горизонт.

— Ну что вы тут как неродные? — подскочила тетя Надя и потащила В. за руку. — Давайте уже водочки, водочки за знакомство!