Перед лекцией В. отводит меня в сторону и поглядывает на студентов.

— Слишком много тут мужиков.

— Ничего удивительного, это юрфак, а не какая-нибудь филология, — пожимаю плечами.

Он смотрит холодно.

— Не общайся с ними, даже когда меня нет. Помни, о чем я тебе рассказывал: мир жесток.

И снова его кривая улыбка, полная горечи.

— А я буду присматривать за тобой. Ничего не бойся, я всегда буду рядом.

— Хорошо.

Он обнимает меня за плечи, и холодные змеи шевелятся в моей пропасти.

В. учит меня стрелять.

С первой зарплаты на новом месте он покупает пневматический пистолет и стальные шарики. Теперь они повсюду, рассыпаны по полу. Нужно двигаться с кошачьей ловкостью, чтобы не поскользнуться.

Король расставляет сигаретные пачки — три десятка, не меньше. На матрасе растет многоэтажная пирамида, но вместо пустых пачек мы видим этажи небоскреба, вооруженных людей и офисных служащих, которых взяли в заложники.

— Террористы на первом, втором и третьем — это красные. На третьем заложники — это белые, их трогать нельзя. Синие — это стены, лучше лишний раз в них не попадать.

— Поняла.

Я вытягиваю руку с зажатым в кулаке пистолетом и прищуриваю глаз.

— Неверно. Так рука быстро устанет, помогай ей второй. Вот так.

Король стоит за спиной и создает из меня скульптуру — в его движениях я ощущаю любовь. Мой Микеланджело, мой учитель и телохранитель.

Я снимаю всех «террористов». В. доволен, но ему мало.

— А теперь самое сложное…

Он ставит красную пачку позади белой: террорист прикрывается человеком. Я вспоминаю Норд-Ост. Вспоминаю Беслан. Глубоко дышу. У меня только один шанс не убить невинного. Рука твердая. Глаз выстраивает траекторию от ствола к красному уголку бумажной пачки, и я вижу рыбьи глаза противника, повязку на пол-лица, нож у горла несчастной девушки… Я вспоминаю маму.

— Есть! — кричит В. — Молодец! С первого раза… Талантище.

Он хлопает меня по плечу, и теперь я обожаю стрелять.

На физкультуре тоже стрельба: нужно лечь на живот и попасть в мишень из винтовки. Мы стреляем в подвале, будто тайная боевая ячейка. На стенах развешаны лыжи, напоминая о скорых морозах. Пару недель в начале семестра мы нарезали круги в шортах по стадиону, но теперь уже слишком холодно для бега и слишком тепло для лыж.

Ромка стреляет лучше.

— Сколько у тебя?

— Две шестерки и семь.

— У меня три девятки.

— Подумаешь… — не слишком вежливо отвечаю я.

Ромка, конечно, не виноват, что от чтения по ночам у меня портится зрение и стрелять лежа совсем не удобно, но обидно уступать этому домашнему мальчику, что на пушечный выстрел не подошел бы к «драме».

В группе я сижу за партой одна, Ромка — со старостой. Никто не горит желанием со мной общаться, даже на парах я не снимаю кожаные митенки и гремлю цепью на джинсах. Только Ромка меня не боится. Если подойти совсем близко, в наушниках у него на шее можно услышать знакомые ритмы и лязг металла. Когда староста пересаживается за парту к новой подруге и Ромка остается один, я без объяснений подсаживаюсь к нему в середину второго ряда.

В. вряд ли узнает. Кто ж виноват, что с мальчишками мне всегда было проще.

Преподавателям не нравился мой внешний вид, и мама подарила мне кофту небесного цвета из нежной пряжи. Когда я надеваю ее на пару, Ромка не сводит глаз с изящного плетения на груди.

— Прости, ничего не могу с собой поделать, — виновато говорит он, а я смеюсь и заливаюсь румянцем.

В. не одобрит такую одежду: снова назовет шлюхой. Мне кажется, я начинаю вести двойную жизнь.

С наступлением холодов в короле словно гаснет лампочка. Он уходит из ювелирного магазина и устраивается охранять бильярдный клуб, где на сутках дежурства умирает от скуки в темной запертой комнате. Чтобы хоть как-то поддержать короля, я болтаю с ним до полуночи, пока мама не отбирает телефонную трубку.

Дома В. один день отсыпался, второй ходил вялый и раздраженный от того, что завтра снова нужно идти на работу и бродить из угла в угол между столами с зеленым сукном.

Погода испортилась, много времени я проводила за книгами: готовилась к парам, а в свободное время набрасывалась на книжный шкаф, стараясь переждать шторм, бушевавший в сердце моего короля. Иногда мне кажется, мы разучились разговаривать друг с другом, и только чтение может заполнить пустоту между нами. В. по обыкновению полировал и затачивал меч, и только в эти часы был спокоен и сосредоточен. Оплетку для рукояти он сделал из кожаных лент с моего пальто. Ленты так красиво смотрелись на рукавах, было жалко их отдавать, но порадовать короля для меня важнее.

Сухие шуршащие дни, когда листья словно попкорн, мы проводили вдали от людского жилья на трассе Кемерово-Новосибириск. Король всегда звал Ивана да Марью, наших товарищей по походам. Мы складывали костер из сухих листьев и пили дешёвое пиво. Кожаное пальто пропахло дымом. Темнота опускалась рано, и огонь подсвечивал четыре умиротворенных лица. Можно было не думать над темой для разговора: начинали о вечном, обсуждали оккультную литературу, Восток, кабалистов и сатанистов. По мере повышения градуса мысли спускались от звезд к более приземлённые вещам, вроде любимых фильмов и музыкальных групп, а если повезёт с количеством выпивки, — к половым сношениям.

В. обсуждает нас, будто меня нет рядом. Чтобы не слышать, я сосредотачиваю внимание на игре пламени, мне хочется стать частью него, протянуть руку, дотронуться… Мой слух улавливает обрывок фразы, брошенный родным голосом: «Посмотри на нее, красивой точно не назовешь». Король показывал на меня.

Больше огню не удается меня отвлечь. Сказанное королем вслух становится высеченной в камне истиной. Теперь ее видят все, теперь каждый может прочесть, теперь эта скрижаль навеки у меня перед глазами. А я-то, дурочка, думала, раз король меня выбрал, то есть во мне что-то ценное; по крайней мере, я не уродлива…

— Мне что-то нездоровится. Пойду домой…

Король останавливает меня, прижимает к дереву. Глаза блестящие, пьяные. Просит остаться, но боль так сильна, что мне плевать. Я не могу его больше видеть.

— Посмотри на меня, — он берет своей лапищей мое лицо. — Останься, я же люблю тебя.

Целует в губы сильно и жадно. Я широко распахиваю глаза и смотрю на звезды между голыми ветками тополей. Он наконец сказал, что любит. И я прощаю его, прощаю в аванс и навеки. Теперь уверена, что бы он ни делал со мной, это по любви.

Он шепчет: «Побрейся сегодня».

— О чем ты?

— Побрей себя там.

Я соглашаюсь, но ему нужно больше: он сам хочет это сделать. Дома приносит воды в тазу, бритву и пену. Я ложусь перед его лицом и едва дышу, вверяя себя в его сильные, но удивительно ловкие руки. Мы еще никогда не были так близки. В. не оставляет на моей коже ни одного пореза и, когда всё готово, отходит, любуясь творением. Я поднимаюсь и чувствую себя маленькой девочкой, нежной и беззащитной. Детство сходит с меня лоскутами, но сегодня, кажется, решает ненадолго остаться.

Счастье похоже на пульс, такое же прерывистое и недолговечное. Вот оно толкает палец на сонной артерии — жив, вот пропадает — мертв. Черные полосы жизни — ничто по сравнению с быстротечностью счастья; бабочки-однодневки и то существуют дольше. Мне кажется, я обитаю на дне колодца, вокруг вечная ночь и только изредка тучи расходятся и недолгое полярное солнце посылает мне теплый луч. Я успеваю схватить его, растерявшего по дороге половину тепла, перед тем, как небо затянет вновь. Пару мгновений моя кожа светится золотом, и мир обретает краски. Вот что такое счастье.

С В. я думаю, что колодец уже позади, особенно сейчас, когда наша любовь взаимна. Лишь иногда между нами ложится тень, и случиться это может в любой момент. Король как тот поезд, перед которым мы с подругой прыгали в детстве. Только с В. я неизбежно лечу под колеса.