Мастурбировала я лет с двенадцати: делала на покрывале особую складку конусом и терлась о нее клитором. Обычная простынь для этого не годилась: слишком мягкая, и складка выходила неустойчивая. Методом проб и ошибок нашлось идеальное покрывало, которое я при случае доставала из ящика под кроватью. Потом были и струи воды, и насадка для душа, и изогнутая ручка зонта. Руками трогать себя я отчего-то боялась: женское тело казалось мне чужим и нелепым.

Потом был стыд. Всякий раз вслед за сладким томительным ожиданием и краткой вспышкой удовольствия он являлся, чтобы наказывать меня за грехи.

Оказалось, что любить себя таким образом греховно. И греховно быть любимым другим человеком способами, увиденными в кино для взрослых. В общем, греховно всё плотское, и в глаза своему отражению смотреть стыдно, когда отмываешь руки после акта познания себя.

— Как считаешь, Библия — это слово господне, или же ее написал человек? — спрашивала с улыбками пара в кипенно-белом.

На заре темных земель я еще верила в Бога. В зените видела только Дьявола.

Недолго поговорив со мной, один из них достал из кожаного портфеля книгу в бумажной обложке. Она для подростков о семье, о любви и Боге. Ручкой на обороте был выведен телефон, по которому следует позвонить, когда будет нужна помощь.

В секту я, конечно, не позвонила. Но книгу прочла, и там осуждалось то, что я регулярно совершала с собой. Тем более девочке, девочке творить такое вдвойне отвратительно! Согласно книге, женщине положено только рожать и молиться, чтобы Бог даровал ей возможность рожать еще. Но поделать с собой я ничего не могла, и разум застрял в порочном цикле: я боролась с собой, сдавалась, мастурбировала, потом плакала и молилась, просила небо меня простить, и так по кругу, пока в конце концов эти шекспировские терзания не утихли. Небо не разразилось молниями, не наградило раком — возможно, Бог не так уж суров.

Но ощущение того, что я грязная и порочная грешница, преследовало меня многие месяцы.

Крутишься на карусели, ешь размороженный бутерброд из «Подорожника», и площадь города вокруг вертится, и серая дождевая опухоль неба. На дворе весна и каникулы, родители на работе, им всегда на тебя плевать, но это не важно. А если рядом другое животное согревает, то совсем хорошо.

Компания разлетелась, как стайка воробьев, а мы двое, продрогшие птахи, грелись. Костя положил мне руку на талию и сказал на ухо: «Будешь моей девчонкой?»

Ну, конечно, буду, спрашиваешь! Я этих слов много дней ждала, давненько Костя ко мне присматривался.

Он был не с «драмы», да ну их — слишком самовлюбленные там особи и замороченные. Может закончиться тем, что начнешь выть на кладбищах или, как Клепа, проснуться с тремя мужчинами, не помня событий прошлого вечера.

А Костя нормальный, без отклонений — благополучный даже, хоть и отца у него тоже нет (безотцовщина, как после войны). Жил в центре, не то что я. Провожал меня как-то до дома и глядел с ужасом на район, где я выросла: тут и кладбище рядом, и наркоманская рощица; а в этом пруду недавно труп выловили, следователи приходили, расспрашивали. Да ладно, Костя, бывает и хуже, особенно если сравнить с общежитием и деревянным бараком моих первых лет. Да и мне здесь нравится: детство всё-таки, каждая свалка родная.

Его дом располагался недалеко от «драмы», мне было удобно заскакивать к Косте после «драмовских» посиделок. Мы только и делали, что целовались: часами впивались друг в друга горячими ртами — замечательными, бездумными, нескончаемыми часами, пока хватало воздуха, пока губы не распухали до боли. Вдохнув глубоко в краткую паузу, мы начинали заново, будто поцелуем могли спасать жизни, кормить голодных и искоренять зло.

С Костей я была, как мне казалось, готова к познанию нового опыта.

Как-то мы с Клепой валялись в креслах у меня дома, и Клепе от скуки пришло в голову позвонить В. — оказывается, он всегда был не прочь поболтать по телефону. Включили громкую связь и лениво пересказывали последние новости. Насчет короля, как уже говорила, я успокоилась: не станешь же жалеть, что тебя не хочет, к примеру, Леонардо ди Каприо?

И тут Клепа выдала, что я всё никак не лишусь невинности, и это большая моя проблема. Что же делать?

— Что-что? Пойти и потрахаться, — резонно сказал В.

Казалось, Костя для этого дела — лучшая кандидатура, хотя и сам он еще не познал женщину. Мы отправимся в этот поход вместе, станем первыми друг у друга — разве не здорово?

Подошли к делу серьезно и назначили дату. Что надеть для такого важного дня? В фильмах женщины носили прекрасное белье в комплекте одного цвета. Из красивого белья у меня были только белые кружевные трусы, которые мне достались от мамы. Она частенько отдавала мне кое-что из одежды, залежалую косметику с истекшим сроком годности, поношенную обувь, пока мои ноги, по ее словам, не стали похожи на ласты. Вещи в нашей семье выбрасывались, только если полностью выходили из строя, даже капроновые колготки я подшивала и надевала зимой под джинсы. Носи мы с мамой один размер, я бы ходила в обносках до первой зарплаты, но мне повезло вырасти выше и тоньше нее, так что новые вещи мне иногда доставались.

Проблема встала как раз по причине наших разных с мамой фигур: трусы заканчивались где-то в районе пупка, зато почти не сползали и красиво подчеркивали ягодицы. Но лучше белья всё равно не имелось. Бюстгальтер нашелся только черный, зато приличный, и его можно снять до того, как дело дойдет до нижнего этажа.

В зеркале я казалась себе сексуальной, как дивы из эротических фильмов девяностых. С фигурой мне повезло.

Стоял сырой холод ранней весны. Снег почернел от угольной копоти, утратил невинность белоснежных нарядов. Город был черный и серый, и уже оттаивали из-под сугробов собачьи мины и пластиковые бутылки.

Костя ждал меня возле подъезда. Вся моя смелось вмиг испарилась.

— Подожди, мама еще не ушла, — шепнул он.

Чтобы не светиться под окнами у соседей, мы спрятались за угол дома напротив, как воришки посматривая на подъездную дверь. Мы не разговаривали; важность события слишком на нас давила. Еще немного, и мы оба дали бы деру, но его мама наконец вышла.

Мы забежали в квартиру, быстро закрыли дверь, и, пока остатки смелости не улетучились, принялись целоваться. Привычные телодвижения немного нас успокоили. Я позволила Косте себя раздеть: сначала блузку и лифчик. Он присосался к груди, как клещ, потом расстегнул мне узкие джинсы, еле стянул их, и вот я беззащитная лежу перед ним ни жива ни мертва. Никакого желания у меня не было, кроме как удрать отсюда подальше.

Костя оказался настойчив, но у него ничего не вышло: у меня внутри глухая стена.

— Не могу, — наконец взмолилась я. — Нужно сперва обезболить.

Ушла я и размышляла весь вечер, какое же я ничтожество: даже лишиться невинности по-человечески не могу. Но Костя меня не винил, сразу после приласкал, успокоил — добрый парень, хороший. Пришла мысль, что теперь-то должна ему за его доброту, за терпение.

На другой день взяли бутылку красного. Костя ждал терпеливо: всю бутылку мне отдал, сам же был трезв, как стеклышко. Мне хорошо стало и спокойно, но когда дело снова дошло до самого важного, я вмиг протрезвела и закричала от боли. То вцеплюсь в его спину ногтями, то отпихну. Крик и сопротивление будто только его подстегнули, он держал меня крепко и всё приговаривал: «Всё хорошо, молодец, умничка, потерпи немного». Всё горело внутри, и кровь на простыни ярко-алая.

— Молодец! — Костя обнял меня, будто поздравил с чем-то.

Боль притупилась после его движений, но желание не пришло. Не хотела я этого по-настоящему. Тело стало будто чужое, словно я свидетель, а не участник; будто могу глядеть на нас сверху или со стороны — так спасалась я от процесса. Смотрела то в потолок, то на Костю, и лицо у него в трансе такое глупое: глаза закатились, рот приоткрыт, и язык видно. Чуть не рассмеялась тогда от нелепости происходящего.