В. пришлось учить меня, как дите малое, каким образом закидывать ногу ему на бедро, куда положить руку, чтобы не затекала — новые для меня премудрости. Позабытая мертвая нежность ожила, зашевелилась и со дна пропасти потянулась к солнцу.

Наконец мы сплелись в единое тело. Теплое, сладко пахнущее, четырехрукое, четырехногое, оно распадалось и собиралось заново, создавая хаос и разрушения на заправленной Ягой кровати.

В. тоже был к ласке не очень привычен. Удивился безмерно, когда я впервые погладила его плоский живот, рисуя на коже круги ладонью. Потом он часто просил его гладить. Чаще же он, не спрашивая, валил меня на диван или на пол, срывал одежду и ласкал меня пальцами. Правда, лаской это назвать было трудно: он всегда делал мне больно. Старался так исступленно, будто пытался добыть из меня огонь, и лучшее, что я могла сделать, — поддаться его стараниям. Мне хотелось, чтобы у него получилось, хотелось сделать ему приятное. Я тоже искала этот огонь внутри, но сколько ни старалась, тот всегда от меня ускользал.

Впрочем, когда король своими большими руками меня не мучил, я растворялась в нем и таяла, преисполненная блаженства.

Тем же вечером в ларьке у автобусной остановки мы купили быстрой лапши и дешевых сигарет, от которых во рту вкус горелой трухи. Желтые кудряшки лапши в едких китайских специях в детстве спасали нас с Клепой от голода. Спасли и теперь, голодных и тощих в пустой квартире.

— Останешься на ночь?

Я замялась.

— Мама не разрешит.

— Так не говори ей правду, — усмехнулся В.

Я представила маму с Володей, прикрывающих от меня двери в комнату, и подумала, что им будет полезно остаться наедине. Маме я написала, что ночую у Клепы. Клепа дала слово меня прикрыть.

Мы снова занимались любовью, потом соорудили в детской ложе из сдвинутых матрасов, подушек и одеял и смотрели в блестящие глаза звезд, в небесную пропасть космоса. Кошка устроилась у меня в ногах. Из старенькой аудиосистемы лился хриплый баритон Чеда Крюгера.

— Мне нравится его голос.

— Ему бы найти лучшее применение. Какая же голимая попса у Nickelback…

Голос Чеда распадался на волны, одна из которых текла позади основной, пузырилась и щекотала слух. В. поведал, что этот вокальный прием называется расщепление. Мощнее всего он у гроул-вокалистов: та скрытая позади волна превращается в потусторонний демонический рык, в котором не разобрать слов — лишь эмоцию безграничной злобы.

Король сел прямо и продемонстрировал. Волоски на моих руках поднялись, как у животного от опасности.

— Не то. Надо разрабатывать горло, — разочарованно сказал Король, но я его подбодрила: «Что ты, вон у меня мурашки по коже».

Вдруг раздался щелчок, голос по радио скомкало, расплавило и потянуло, и вот уже не расщепленный баритон и даже не рык заливали темную комнату, а нечеловеческий звук из потустороннего мира. Так я его определила, хоть и не знала, какие звуки можно услышать в потусторонних мирах, но ощущение было таким.

Воздух вокруг сгустился. Я прижалась к В. всем телом и замерла не дыша.

Помехи всё длились, словно кто-то передавал на приемник свой крик о помощи, но пробиться никак не мог.

В. тогда сказал глухо:

— Таким голосом, как у Чеда, шаманы отпугивают демонов. Шаманы — существа не живые и не мертвые, они на границе миров. Потому и голос у них — не голос, а звуки грома и ветра в ущельях, водопадов и бурных рек. То, что ты сейчас слышала, это борьба света с тьмой.

А затем еле слышно добавил: «Он сейчас здесь и сопротивляется».

Я не спросила, кто этот таинственный «он», но в тот момент впервые узнала истинный страх.

В детстве я верила любым небылицам, и фантазия моя буйная дорисовывала и докручивала до того, что ужасы являлись мне в реальности. Бабушка говорила, что рядом с нами, в темных углах и далеких от света улицах соседствует мир непознанный, где пугающие твари, духи и люди, которым дано прикоснуться к тайне.

И вот я лежу с таким человеком, касаюсь его, осмеливаясь надеяться, что он защитит меня.

Как только он появился в моей жизни, глаза мои стали различать в тумане реальности тайные двери мироздания, и двери эти, возможно, если очень захотеть и действовать осторожно, когда-нибудь начнут приоткрываться.

— Всё отдам, лишь бы не стать тобой, — когда-то сказала я матери.

Сейчас-то мне ясно, как жестоки были эти слова, и мама могла понять их так: «Ты плохая мать и живешь неправильно». Но мама не подала виду, что была задета, только холод между нами окреп.

На самом же деле я выразила лишь мысль насчет ненавистного офиса и скучной работы с цифрами. Мне подавай творчество, суету и яркие вспышки эмоций. Институт культуры — вот куда я хотела и куда нацеливал меня Андрей Иванович.

В начале июня, в то время, как мои одноклассники давно придумали себе будущее, я всё еще металась в сомнениях, куда поступать.

Король скептически хмыкнул в трубку.

— Кем работать художнику? Учителем рисования в школе? Будешь жить в нищете.

Лежа на полу, задрав ноги и покручивая в руке телефонный кабель, я задумалась.

— Мам, как ты считаешь, художнику в нашем городе найдется работа? В. считает, что нет.

— В.? Что за В.? — мама оторвалась от вязания. Уже месяц она пыталась вязать свитер Володе и корпела над ним вечерами, стараясь успеть к его дню рождения.

— В. — мой парень.

— Хм. Приводи его как-нибудь в гости.

— Мам, речь сейчас о другом. Вообще-то моя судьба решается.

— Ну, я бы не стала связываться с творческой сферой. Надежнее всё-таки более земные профессии.

— К примеру, юрист?

— Юрист — отличная идея, — отозвался В.

Мама уронила спицу, она откатилась в мою сторону.

— Подай, дочь.

Я потянулась к спице, чувствуя, как поводок-телефонный кабель тянет меня обратно.

— Ты думаешь? Но это ужасно скучно.

— Вовсе нет. Будешь ходить по судам, постоянно в командировках, — отозвалась мама и покачала головой. — Ты прямо как твой папаша: ни дня не мог усидеть на месте.

— Мой отец тоже юрист, работает в прокуратуре. Сейчас в Москву переехал, и у него прекрасная жизнь, — добавил В.

— Ну не знаю…

— Юрист — отличная идея, — сказала мама. — Тебе такое подходит.

— Тебе деньги нужны? — спросил В. — Рисование твое ерунда.

Так я решила поступать на юриста. Забросила кисти и карандаши в выдвижной ящик кровати: там хранились мои работы, написанные у Андрея Ивановича. Я рассматривала их и убеждалась, что затея была дурацкой. Отец мой рисует, но никому его труды не нужны, и зарабатывает он на хлеб совсем иными путями. Надо ли говорить, что художнице я так и не позвонила.

Прозвенел последний звонок. Мой класс облачился в белые рубашки и блузки, отведал мороженного и сбросил школьную форму навеки. Мы с друзьями бродили по парку аттракционов, смотрели на крыши из кабинки колеса обозрения, а в бутылках у нас была всего лишь вода. Пить алкоголь в этот день не хотелось — хотелось побыть еще немного детьми перед большими грядущими переменами.

Днем я ходила на подготовительные курсы в университет и готовилась к вступительным экзаменам; выходные проводила с В., изредка оставаясь у него на ночь. Мама всё так же считала, что я ночую у Клепы и ни один парень не видел меня без одежды.

Бывало, что в выходные король грузил аппаратуру с Максом: сабвуферы, звуковые колонки, акустические мониторы для сцены. Хозяином всего этого добра был отец Макса Валерий: седовласый, но стариком его не назвать, с тонкими чертами актера-аристократа. С актерами он тоже частенько имел дело: пил с ними коньяк и играл в бильярд.

Валерий был нашим билетом в партер и за бархатный плотный занавес «драмы». Пока король с Максом вытаскивали из кузова ценный груз, я заглядывала в пустые гримерки, в зеркала, помнившие грим на щеках, парики и пышные юбки. Я выходила на сцену, как когда-то в детстве выходила из-за кулис, чтобы сплясать забавный танец в ярком костюме, и меня охватывала та же дрожь и приятная ностальгия. Потом садилась в первый ряд, прямо под сцену на самое дорогое место — оно же самое неудобное, потому что приходилось задирать голову, — и смотрела, как мой король вносит Валерия насущный хлеб и, пока хозяина нет, вскакивает на колонку и дарует поклон.