— Вот тут перспектива у тебя сбита, а вот тут молодец. Тебя кто-то обидел?

— Да нет, просто… — я отложила в сторону карандаш, — просто не знаю, как правильно задать угол.

Про книгу он, похоже, забыл.

Близок был час выпускных экзаменов и поступления в институт, а я всё медлила. Мне еще не доводилось принимать сложных решений, и, казалось, сделаешь неверный выбор — жизнь кончится, а винить останется только себя.

Мама в ту весну вызвала на разговор.

— Звонил Андрей Иванович. Ты часто пропускаешь занятия, он беспокоится, не заболела ли ты. И, насколько я знаю, ты абсолютно здорова.

Я предполагала, что когда-нибудь он расскажет о моих пропусках, и подготовила свою версию.

— Мам, я устала мотаться на другой конец города…

— А как ты поступать собралась? — и спросила с нажимом: — Ты на самом деле этого хочешь?

Хотелось бы мне ответить, что больше всего на свете тянет меня рисовать, и никогда-никогда не желала бы я стать такой, как она: офисной леди с потухшим взглядом; сказать, что во мне страсть внутри, что я не могу просто жить и не создавать, мне стыдно бессмысленно потреблять и часто я представляю сюжеты картин, до мельчайших деталей — они вышли бы потрясающие, — но не могла объяснить, почему мне так тяжело ездить к мастеру, почему руки не слушались, когда брала при нем кисть. Что же не так со мной, почему я в себя не верю, отчего так боюсь людей?

Но я произнесла только:

— Не знаю. Может, что-то поближе найти?

Разочарование матери было ответом.

— Сказала бы сразу, я столько денег потратила. Кстати, где они? Ты брала у меня деньги на учебу, теперь отдавай.

На этот случай версии не было. Пришлось честно признаться: потратила.

— Чудесно, — мама всегда расстраивалась из-за денег. Я обещала себе отдать все долги, когда начну зарабатывать. — Вот всегда так: ты всё бросаешь, не доводя до конца.

Больно от таких слов становилось, потому что правда. Я быстро теряла интерес к занятиям, приносившим недолгую радость — не по причине лености, а из-за шепота пропасти. «Из тебя ничего не выйдет», — говорила она. За успехи в рисовании хотя бы хвалил отец, а мама всегда отмахивалась: покажу ей рисунок — она кивнет и отвернется.

— О том, что уходишь, вот сама Андрей Иванычу и скажи.

Звонки для меня хуже яда: так волнуюсь, что несу всякую чушь, а тут еще нужно сказать хорошему человеку, что больше в нем не нуждаюсь. Подготовилась к звонку основательно: нашла ближе к дому школу искусств, даже имя женщины-репетитора, и учиться нужно было не на дому, а в настоящем классе с мольбертами. Я и правда хотела идти к той женщине.

Андрей Иванович, мой понимающий Андрей Иванович, сказал, что женщину знает, я попаду в надежные руки, но неуверенность слышалась в его голосе, какая-то тихая беззлобная жалость.

День победы выдался на редкость теплым. Полыхали тюльпаны, но деревья стояли нагие, а трава только начинала тянуться к солнцу. Я тоже тянулась к солнцу, потому что без солнца голове совсем тяжко, тоска одна да безразличие.

Мы с одноклассниками, Лисом и Зайцем, распивали яд в городском парке. На мне коротенькая юбочка-хаки, спортивная кофта с вырезом до самого сердца и вызывающие колготки. Я паясничаю и говорю громко: я для моих друзей шут в колпаке, они надо мной хихикают и рассказывают потом другим — но незлобно так, с восхищением. Один из них, Заяц, в меня влюблен.

Шли на остановку, чтобы встретить подругу Аленку. Зной стоял невыносимый, хотелось стянуть колготки и подставить под жар бледные ноги.

Долгожданный автобус распахнул двери, и вышла подруга, но я не видела ее больше. Никого не видела, кроме него: худого и жилистого, в безрукавке, его тонкий и гордый лик. В. выше всех на этом пятачке суши, мы все для него полурослики.

Не узнал меня, прошел мимо. Такой бледный, будто солнце его избегает.

Аленка, приветствуя, обхватила меня руками. Из-за ее плеча я разглядывала широкую спину моего короля. Думала, не шевельнется душа, ведь прошла целая вечность с нашей последней встречи, вечность мрака и нелюбви, но при виде короля всё во мне потянулось к нему, как сорняк к свету.

Клепа выскочила из ниоткуда и запутала-закружила.

— Какая встреча, — говорит, — а я вот с В. гуляю. Это мой парень Макс.

Свежее мясо. Очень приятно. Расшаркались.

Король заметил, что спутники отстали и обернулся. Наконец заметил меня, блошку. Не улыбнулся, но глаза потеплели.

— А, вожак рыжих псов.

— Вроде того, — смутилась я.

В. оглядел нас и пригласил следовать за собой, но мои спутники отказались. Как мелки были они рядом с ним! Он пугал их, заставлял нервничать: еще бы, такой гигант, сметет их в пыль одним взглядом колючих глаз.

Я разделилась на части, и каждая тянулась к своей радости: Клепа выставляла вперед кудрявого весельчака Макса — надо же, как он от нее без ума. Друзья мои направлялись обратно в парк: мирно посиживать на скамейке с пивом, трепаться о школе и разойтись по домам к ночи. И был В. с могучим размахом плеч, и волнующая неизвестность финала дня.

Обернулся он, мелькнул насмешливый взгляд из-под черного козырька.

— Ты идешь или как?

Говорят, жизнь готовит нас к великому выбору: за ним всё разделится на после и до. Только в момент решающий не дано узнать, что этот выбор тот самый и роковой.

Я взяла Клепу за руку и ступила в неизвестность финала дня.

Я ходила за королем хвостом, больше слушала, чем говорила, и, похоже ему молчаливые по душе. Долгий трип по известным улицам и неизведанным тропам, осязание дороги стопами, засиженные скамьи цвета спекшейся крови. Наша молодость и беспечность, умноженные на четыре, притягивали и отталкивали. Зависть пылала в глазах смотрящих: маленьких усталых старушек и ворчливых мужиков с пивными беременными животами.

Свободные звери в прериях. Бьют копытом и ржут.

Покопавшись в карманах, наскребли на пряные сухари и соленую хворостину кальмаров. В. не играл в складчину, но ел с нами, немного пристыженный своей бедностью. Хрум-хрум. Голод затих, в желудке огонь. Я оставляла В. лучшие куски; мне кажется, любовь — это разделять пищу с тем, кого любишь, жертвовать самым вкусным, красивым, свежим ради улыбки его. И мне захотелось купить ему все сухари, всех кальмаров и всё пиво в этом паршивом минимаркете у дороги.

Хрум-хрум. А вы знаете, как мы познакомились с Максом? Хрум-хрум. Максов папаша — друг здешних сцен, повелитель музыкальных колонок и усилителей. Значит, и наш друг. Завтра нужно грузить аппаратуру в Зеленый театр, поможешь, В.? Отец заплатит. Конечно, без проблем.

Мы запрыгнули в уходящий автобус. Опьяневшая от спиртного и влюбленности, я не спрашивала, куда едем и для чего. Но внезапно Клепа исчезла: предала меня, выпорхнув на какой-то станции навстречу знакомой девице, оборвала последнюю ниточку, связавшую меня с ее спутниками. В этом вся она, зверушка по имени Клепа: увидит букашку и бежит за ней, выпрыгивая из травы и выпуская острые когти, забывая о верности и любви.

Я украдкой посмотрела на В. Мы сидели в хвосте автобуса, на возвышении в две ступени: он на троне и я рядышком. Отчего-то таких, как мы, всегда тянет устроиться в самом темном и безлюдном углу.

Такой красивый. Мысленно я водила карандашом по листу бумаги, прорисовывала строгие, прямые его черты. Но когда ушла Клепа, мной овладел ужас.

В. ответил мне взглядом, а я, глупая, отвернулась.

— Ты чего, испугалась? — рассмеялся вдруг. — Вся бледная и дрожишь.

Я не ответила. Думала, выйду на ближайшей станции и до дома как-нибудь доберусь. Глубоко жил страх, никуда не делся: не садись в чужие машины, не ходи к незнакомцам. В. вдруг взял меня за руку, и я поняла, что ни на какой станции выходить не буду — только за ним. Страх мгновенно ушел, словно я испила из котла смелости. Жила в короле сила, такая великая, что он мог делиться ею с другими, мог зачерпывать силу горстями и бросать вниз, на наши бренные головы.