Ясной ночью высыпали на небо звезды, школьный двор заливал голубой свет луны. Дрожали огоньки сигарет. Мельтешили леопардовые пятна от диско-шара в неспящей столовой.

Я мечтала, что король встретит меня, выйдет утром к крыльцу и подхватит как тогда, в день победы…

В темноте я наткнулась на Марту: она прижалась лбом к стеклу и смотрела во двор. По ее лицу ползли тени.

— Тоже скучаешь?

— Ага, — ответила Марта, и мы сели на пол, привалившись к стене. В полумраке ее лицо казалось белым и плоским, как лист бумаги. — Мне пить нельзя, а на трезвую голову здесь делать нечего.

— Я тоже не пью, просто не хочется. Да и родители тут… А тебе почему нельзя?

— Я аборт сделала, — призналась она.

— Ого… — я не нашла, что еще ответить.

— Как можно будет, сразу напьюсь, чтобы из ушей полилось.

— А зачем?..

— Мы только школу закончили, — серьезно взглянула на меня Марта. Глаза у нее были большие, печальные, как у лошади. — Ты бы стала рожать?

— Я вообще детей не люблю, — буркнула я, и мы посидели в молчании. — Будешь скучать по школе?

Марта покачала головой.

— Я каждый день буду прыгать от радости и благодарить судьбу за то, что никогда больше сюда не вернусь.

Внезапно с улицы раздался истошный вопль, и промелькнула белое облако свадебного платья, теряя на ходу туфли.

— Динке сделали предложение! Она замуж выходит!

Мы с Мартой только хрюкнули и переглянулись, хотя в душе немного завидовали.

На рассвете выпускников погрузили в автобус и отвезли в тихое поле, где перепуганные жаворонки вспархивали из травы, а в сизом небе с редкими тускнеющими звездами взрывались огненные шары. И стало светло, как днем, и отражался свет в каждом из нас — огонь, заточенный в телесный мрак. Полыхало внутри пожарище, и я приняла его за любовь к нему, к моему королю, за великую силу предназначения.

Мы верили, что живем, чтобы совершить нечто важное, и важное уже оформилось в нас, но пока не раскрылось. Мы были предчувствием будущего, зародышем смыслов и смотрели в небо широко распахнутыми глазами.

— Тебя бы подстричь, концы секутся.

— Мам, отстань.

— К косметологу записалась? Я денег дам.

— Не пойду. Она вечно начинает разговор с того, какая у меня ужасная кожа. Это унизительно.

— Тебе всё кажется унизительным. Как с тобой разговаривать? Тебе вообще что-нибудь можно сказать, чтобы не начать ссору?

Я не ответила, нахмурила лоб и принялась глазеть на очередь из будущих юристов — неоформившихся понятий, неоперенных птенцов. С ними мне предстоит учиться пять лет. Я изучала их с любопытством и пыталась угадать, кто попадет со мной в одну группу.

Эти — явно любовники: высокий темноволосый парень с очень взрослым лицом и короткая белобрысая девчонка. Хотя смотрела она снизу вверх, по тому, с каким страхом парень вглядывался в ее лицо и как осторожно касался ее плеча, было видно, что мужик в этой паре не он.

Пузатый, как бочка, азербайджанский отец с гордостью провожал дочь в светлое будущее и с подозрением оглядывал мужской пол.

Группка хорошо одетых парней с манерными жестами — наверное, это их лексусы припаркованы у входа в университет. Золотые мажоры.

Красивая худощавая девушка в дорогом костюме, ее лицо с кошачьим разрезом глаз мне понравилось.

Какая-то деревенская девчонка ревет в трубку, что не хватило одного балла.

Пара одноклассников. Подруга Аленка. Надеюсь, мы снова будем сидеть за одной партой.

Мне тоже не хватило немного баллов, денег на взятку не было, потому мама нервничала и придиралась к моей внешности. Вдобавок у меня крутило живот, а очередь в двадцать человек даже не думала продвигаться.

— Что ты всё вертишься? Стой спокойно, не позорься.

— Живот болит.

— Ну и ладно, можно же потерпеть.

— Вот у тебя бы так же болел! — прошипела я сгоряча.

К вечеру у нее и правда разболелся живот, да так сильно, что мама назвала меня ведьмой.

Бабушка рассказывала, что и она носила такое прозвище за способность накликать беду на головы тех, кто ей не нравился. Замечательный дар.

Наконец скромно одетая женщина приняла у нас документы, я оставила подпись и поспешила сбежать от мамы к В., чтобы вечером, нагулявшись, вернуться. Я не могла не вернуться — пока не могла. Образ мамы преследовал, звал к себе, обитающий в телефоне дух; мне следовало всюду носить с собой этот трезвонящий поводок и отвечать, и оправдываться, и отпрашиваться. В последнее время мама совсем обезумела и следила за мной. Где же раньше было ее беспокойство?

В. всякий раз уговаривал меня остаться, но и насильно не пытался удерживать. Смеялся лишь над моей детскостью, беспомощностью моей перед родительской властью. Он знал только свою Ягу, но говорил, что моя мама мало чем от нее отличается: не ценит, а упрекает, не любит, а ждет не дождется, когда я покину родное гнездо, и лишь закон и порицание общества заставляет ее терпеть.

— Так все и живут. Не представляешь, по каким на самом деле причинам заводят детей.

— И матерям нельзя просто уйти, как отцам, потому что тогда их осудят намного строже. Мы их крест… — закончила я, раздавленная.

Обидно быть «ведьмой» в глазах матери, несправедливо ее обвинение. Воспоминания, дремлющие годами, нахлынули на меня все разом: память услужливо подсовывала сознанию сцены упреков и заброшенности. Моя картина мира формировалась могучей пропастью, и та росла по мере того, как я отдалялась от матери.

Поняла я: всё так. Множество слов уже сказано, что не появись я на свет, никогда бы она не стала матерью. Что живу я в ее доме и всё в нем — ее. Что Володя может уйти, а я с ней навсегда — это Володю нужно удерживать заботой и добротой, а от меня всё равно не деться.

Ничем не заполнить пустоту покинутого ребенка. Дурман на время гасит ее болезненный зов, влюбленность дает иллюзию полноты, но всегда будет в душе уголок, куда не достанет свет.

— Но почему тогда она сейчас обо мне печется?

В. скривил губы в горькой усмешке, от которой мне всегда становилось больно.

— Подумай: ты всю жизнь подчинялась ей, а теперь она теряет контроль над своей семьей и инстинктивно хочет его вернуть.

В тот вечер я впервые не взяла трубку, когда мама звонила. После звонка двадцатого пришло сообщение: «Скажи хоть, жива?» Я, быстро смахнув набежавшие слезы, пока король не увидел, ответила: «Да».

Бывало, В. пел мне «Рожденный жить вечно» и «Принцы Вселенной». В высоком, слегка надтреснутом голосе я слышала великого Фредди Меркьюри, хотя король безбожно путал слова и не всегда попадал в ноты.

— Мы уедем когда-нибудь — туда, где горы и океан.

— В Шотландию?

— Да. Мы станем основателями великого клана. Выбирай любой из брошенных замков. Мы будем жить там вдали от всех, не станем ни с кем встречаться…

Гулял ветер среди холмов, звали волынки в бой пронзительным тоскливым плачем, и стелился туман над прибрежными скалами, стекая молоком в океан.

Король распускал идеально гладкие жесткие волосы, рассыпались они потоками по плечам, обрамляли красивое бледное лицо. Черный силуэт танцевал с мечом на фоне окна, и всё складывалось в моей голове: все его странности, знания и полутона. Его дурной сон и ночные кошмары. Взгляд, направленный в вечность.

— Вот я, — показывал В. рукой на макушку, — а вот остальные.

Остальные, как видно, обитали далеко внизу, у подножья вершины, где стоял королевский замок. Возможно, он имеет право так говорить: мир изменчив, люди гибнут, и лишь он нерушимым столпом мироздания возвышается над толпой.

Клепа намекала на то, что король особенный. Отчего-то она знала о нем больше меня. Почему он скрывает от меня правду?

Бывало, он соскакивал среди ночи, выглядывал из окна, и пока комнату врывались потоки прохладной влаги, искал кого-то на темных улицах. Мне становилось тревожно, будто в любой момент в окно влетит нечто ужасное. Король срывался и бежал в темноту, прихватив с собой меч или один из своих ножей, и тогда наставала моя очередь дрожа от страха следить за его белым спортивным костюмом, словно за белым кроликом.