Руки мои тут же потянулись к его волосам.

— Можно потрогать?

— Конечно, — Бэна моя детская непосредственность не удивила.

На ощупь волосы Бэна как конская грива или шерсть Джонни, которого мы потеряли этой весной. Он был черный в черный безлунный вечер, на черной дороге, под колесами черной машины. Мы похоронили его возле этой дороги, у бетонной стены автозавода, который станет торговым центром. Клепа плакала, а я ее утешала. Хоть какое-то чувство пробило ее калеченность, ее безэмоцинальную стену — значит, она всё же способна любить, и, хотя мне самой впору выть волчицей, я жадно впитывала ее любовь, ее горе.

Стало неловко так долго трогать голову незнакомого человека, и я очнулась.

В комнате мы остались вдвоем, все плавно перетекли к Горбачу в спальню. Взгляд у Бэна потяжелел. Бэн смотрел мне уже не в глаза, а куда-то ниже.

— Прости, я задумалась… — и ушла смущенная к королю, увлеченному программами Горбача.

Карузо сидел мрачной горой в кресле, и даже солнце его избегало. Колизей потешался над его кожаными штанами.

— Как у тебя задница не потеет?

Взгляд голодного льва был ему ответом.

— Ладно, не злись, — примирительно вскинул руки Колизей и первому подал тому стакан.

После двух пол-литровых Казуро — само обаяние. Встает с кресел и хлопает Горбача по плечу: давай заводи нашу любимую. Горбачу много слов говорить не надо, он не шевелится, только пальцы бегают по ладам и струнам. Карузо начинает, Бэн управляет ритмом, а мы подхватываем припев:

Я смотрю на В.: он поет с закрытыми глазами и улыбается чему-то незримому. Колизей распахивает окно, и вот мы уже голосим на всю улицу, мешая Карузо петь: громче, еще громче! И я понимаю, как это здорово — упоенно кричать в небо вместе со своей стаей.

Потом мы выкатываемся на улицу, в руках у нас коричневый бумажные пакеты, из которых можно отхлебывать без опаски. Мы настолько смелеем, что шагаем мимо поста милиции и спускаемся вниз к реке. В воде отражаются две колонны-трубы, из них валит дым, но не так пышно, как в мороз, когда дышать почти нечем. Отражения труб разрушаются от прыжка Колизея. Бэн снимает футболку, аккуратно кладет ее на камни и бежит вслед за ним. Брюки зачем-то оставил. Без одежды он совсем бледный, замечаю черный клочок волос на его груди. Горбач улыбается добродушно, загорелый, как головешка.

Мы смеемся, мы уже пьяные. Земля качается вверх и вниз, вправо-влево. Чтобы не упасть, мы должны балансировать и разойтись настолько, чтобы качели эти не теряли равновесия от наших шагов. Следует ступать осторожно, прощупывать почву, словно под ногами минное поле. Нелегко это, я вам скажу, удерживать мир ногами. Мы общаемся жестами, как аквалангисты, потому что звуки никак не хотят складываться в слова, а рассыпаются еще на выходе, и при этом понимаем друг друга.

В. смеется над тем, как меня шатает, над моей неловкостью, хотя сам не лучше. Карузо держится лучше всех, пританцовывает и поет на ходу. Мокрый Бэн распустил волосы, я снова некстати вспоминаю Джонни, но тут он останавливает незнакомую женщину, серую от бесконечных забот, и не дает ей прохода, улыбаясь как заправский маньяк. Женщина влево — он тоже влево, она вправо — бежит за ней. Колизей заходит сзади и рассказывает похабный анекдот, первый, какой приходит в голову. Женщина не выдерживает и с криком уходит, а мы покатываемся со смеху.

Внезапно меня охватывает странное чувство ностальгии по настоящему, когда смотришь на него будто спустя двадцать лет. В самом сердце происходящего — его гибель, а значит нужно запаковать момент, переработать, придать форму воспоминания. Скучать по нему уже сейчас, будто настоящее стало прошлым, а тебя унесло далеко в будущее. Но вообразить, что когда-то нам будет тридцать и даже сорок, было нереально, как и то, что нам вообще будет больше лет, чем сейчас. Мы находились вне времени.

Мой телефон тоже. Он давно сел, но я не стала его заряжать. Возможно, в этот самый момент мама забрасывала меня сообщениями и безуспешно пыталась звонить, но мне не хотелось думать о ней. Не хотелось домой.

Я призналась в этом В.

— Так давай останемся.

— Навсегда?

— Да хоть бы и навсегда.

— А можно? Можно, Горбач?

— Навсегда не обещаю, мне всё-так нужна кровать. Но на сегодня я вам ее уступаю.

Сам он устроился на полу спальни, у наших ног. Карузо ушел домой, Бэн с Колизеем расположились в гостиной и поделили кресло с диваном.

Среди ночи король разбудил меня, требуя любви. Мне было неловко, оттого что Горбач проснется, но В. оказался настойчив. Возможно, он хотел, чтобы другие услышали.

Глаза Бэна блеснули в свете луны, когда я пробиралась в душ.

Телефон всё так же молчал.

Утро встретило «Ангелов» тошнотой и головной болью. Карузо не пришел даже к обеду. «Дабы не пугать прекрасных дам своей мрачной физиономией», — пояснял ситуацию Колизей.

У меня живот свело от голода, я прошу Горбача робко, нет ли чего съедобного? Он как радушный хозяин побежал готовить яичницу: подал на огромной тарелке с кусочком хлеба, почти как в ресторане.

— Я тебя обожаю, — честно призналась я Горбачу.

Часто король изучал меня, когда думал, что я не вижу. Вот он полирует катану зеленой пастой ГОИ: чернота отступила, металл наконец проявил туманную белизну, но до зеркального блеска еще далеко. Дома В. смастерил рукоять из двух кусков древесины и искал, из чего сделать оплетку. Грубая поделка занимает всё внимание короля, и всё же он слышал мои слова: я успеваю заметить толстую складку между его выдающихся надбровных дуг.

Весь день смотрим мультфильмы для взрослых: такие, где черный юмор на грани фола. Пришел наконец Карузо, его встретили большой кружкой пива.

— Ребята, смотрите, что мы принесли, — я, торжествуя, явила «Ангелам» диск с «Ликами смерти» — фильмом, запрещенным в сорока девяти странах. На «драме» о нем легенды слагали.

— Нашла его в супермаркете возле мясного отдела.

Включаем и час сорок пять наблюдаем за уходом в бардо. Смотрим на трупы, словно буддистские монахи, из череды смертей пытаясь извлечь нечто важное, но извлекаем только одно: наше тело имеет ту же природу, оно будет таким же, оно не избежит этой участи. Высшая степень просветления достигается человеком в момент смерти, но нам оно пока недоступно.

Бэн черкнул что-то на бумаге, протянул Карузо. Тот нахмурил брови, но одобрительно закивал.

— Из этого может получиться песня. Дай ритм.

Бэн дает, палочками по столу. Карузо напевает. Горбач хватает листок, Колизей выглядывает из-за его плеча, потом они вместе бегут к гитарам, и лица у них такие вдохновенно сверкающие, что мы с королем не дышим: боимся спугнуть творящуюся вокруг магию. Кто бы мог подумать, что смерть может дать такой заряд вдохновения.

Песня — сырая глина, но гончарный круг, горячая печь и глазурь творят чудеса. «Ангелы» довольны тем, что получается, только король чувствует себя лишним и полирует подругу-катану с особым ожесточением.

Я искренне похвалила «Ангелов» и стрельнула сигарету у Бэна. У него волосы дыбом, словно током ударило.

— Подтяни джинсы, — сказал он и дернул их за передний карман. Ему нравились мой короткий топ и джинсы такие низкие, что выглядывало белье. — Это сейчас так модно?

— Не знаю, мода мне не указ, — отошла я подальше, пока между нами не заискрило.

— Позволь спросить, зачем ты куришь? — вдруг спросил В.

Вопрос неожиданный и, вероятно, с подвохом. Все на меня смотрели в ожидании откровений.

— Нет особых причин.

— А если я попрошу тебя не курить, ты исполнишь мою просьбу?

«Ангелы» переводили взгляд то на меня, то на короля, словно следили за игрой в теннис.

— Конечно. Раз для тебя это так важно.

С той поры я не курю, а король каждому встречному рассказывает, как удивительно и приятно послушание девушки без лишних слов.