Леша Хой и Киря Кирпич, юные панки из общежития, куда часто ходила Клепа, познакомили меня со сказочными напевами «КиШ» и браными частушками «Сектора газа». Леша коренастый и низкий гном, Киря высокий и стройный эльф, с темными усишками над губой — славные были ребята: к девчонкам не приставали, если те были против, но никогда не отказывали, если за.

Вася Кот, наоборот, был одержим девушками и высказывался о женском теле без всякого такта: «Вот на каблуки тебя и сиськи побольше, тогда бы да».

Мрачный гот Космос никогда не смеялся и устраивал свидания на кладбищенских плитах.

Стерва Стелла с дикой, но модной стрижкой смотрела на всех, как на говно.

Нирвана и Металлика пили как боги и спали друг с другом.

Веселая Ленка с нарисованной краской гитарой на джинсах причудливо одевалась, плела украшения, родила рано и нашла себя в материнстве.

Жанна из моего класса носила годами одну и ту же черную юбку в пол и поначалу пыталась подловить меня на неискренности: спрашивал, что я слушаю, какие виды металла знаю и какое право имею. После долгого взаимного обнюхивания мы вместе прогуливали уроки, и она признала, что я своя.

Готесса Кристина шила одежду, за ее шикарными платьями в стиле века семнадцатого выстраивалась немалая очередь.

У Марты тяжелая судьба: все любови ее оканчивались трагично, врачи нашли у нее шизофрению, а ее дочь умерла в утробе.

Все слушали музыку, но играть умели немногие. Те, кто писал действительно неплохие песни и умел выдавить из гитары приятный звук, с нами общались мало: у них всегда дефицит времени, они являлись лишь, чтобы сообщить о грядущем концерте. Держали с нами дистанцию, как кумиры с фанатами, и нас всё устраивало. Прекрасные эльфы с волосами до пят…

Среди безумных подростков иногда можно было увидеть и старика: звали его Скарабей.

Бог знает, сколько ему тогда было; нам он казался древним, как Ленин; лицом и невысоким ростом Скарабей даже напоминал вождя пролетариата. Он давно был на пенсии и от скуки водился с нами. При нем возводили «драму». Легенда. Спустя много лет я заметила его, одинокого и блуждающего во тьме, — и не подошла. Мы давно выросли и покинули темные земли, а он остался там навсегда, всеми забытым призраком, — а потом и вовсе тихо и незаметно исчез.

Скарабей, по-пиратски прищурив глаз и потягивая дешевое пиво, заводил: «А теперь, мальки, я расскажу вам о питерских шлюхах». Питер он часто упоминал. Говорил, с Б.Г. знаком лично, и тот даже написал о нем песню. Мы знали, что он лукавит, но слушали с интересом. Всем нравилось немного приукрашать действительность. Без разницы, что там у человека в прошлом, когда он готов угостить тебя пивом. Мы всё ради пива могли простить, наш монастырь принимал любых грешников.

Сказки о Питере я любила больше всего.

В Питер хотели все, в Питер или Америку. Питер для провинциального неформала — вроде Мекки или священной горы Синай. Тот, кто автостопом смотался на родину Б.Г. и «Брата», мог собрать стадион рассказами о питерских райских барах. Казалось, приедешь в Питер, и дзен познаешь, и истинный кайф, а жизнь там начнется совершенно другая, но все понимали, что просто продолжали бы там бухать в компании таких же алкашей, только местных, и блевали бы в парадном, а не в подъезде — вот и вся разница.

Марта первая, кто предложил мне таблетки. Наркоманов на «драме» за людей не считали. Существовало два негласных табу: инъекции и нацистская атрибутика. При этом почти все курили траву, жевали насвай и принимали медикаменты без всякой надобности. То было великое время свободы, когда кассирши с красными спитыми глазами не спрашивали ни документов, ни возраста. Детское баловство не для всех проходило бесследно: кто-то сажал сердце, кто-то — печень, кто-то сходил с ума, а Горыныч, к примеру, сядет на иглу и уже не слезет. До сих пор играет в маршрутках, зарабатывая на дозу.

Я с совершенной ясностью понимаю, что зависимость проросла бы во мне быстро и навсегда. Мир виделся мне тогда настолько пугающим и безнадежным, что за возможность познать его иным хотя бы минуту, я пошла бы на риск и затем повторяла снова и снова. До сих пор с робким любопытством, словно в щель в чужом заборе, я заглядываю в этот запретный мир через шедевры литературы и кинематографа.

В эпоху темных земель кто-то оберегал меня: каждый раз, когда мне предлагали запретное, выяснялось, что ни у кого ничего нет, потому что все тогда были нищие.

Зато все мы были малолетние алкоголики. Выпьешь — и пропасть на время затыкает пасть, сытая и обманутая. Мы, глупые полурослики, пока не знали, что от вранья та становится только злее, а тьма внутри заставляет видеть и тьму снаружи. Ничего, кроме тьмы. В нашей пропасти могло уместиться небольшое созвездие — мы были внутри пустые. Каждый варился в своем котле и оставался безнадежно одинок даже в толпе единомышленников.

Никто с «драмы» не стал мне другом. Многие приходили туда ради доступной плоти: самоуверенные самцы и малолетние шлюхи. Стало казаться, что и любовь — лишь растянутое во времени ожидание секса, за которым лишь пустота и разочарование. Нам с Клепой нужны были разные вещи, но ходили мы к одному водопою.

Самое удивительное, что среди всей этой свободной любви я оставалась невинной. Не иначе, как оберегал тот же ангел, что выгребал из наших карманов деньги, а из аптечек «триган».

Тогда я впервые поцеловалась с девчонкой. Как сейчас помню, с Мартой. Мы, пьяные, вертели бутылку по полу, и она стала нашей стеклянной свахой, и все смотрели, смеялись и хотели еще. Потом были другие — у каждой свой вкус. И Клепа с ее пухлыми манящими губками и нежной кожей на пояснице. Мы гладили друг друга в постели и целовались, как когда-то делали с Сашкой, только на этот раз мне отвечали взаимностью.

С девчонками всё было проще, но я знала: это не мой путь. И не Клепин, не Мартин… Мы просто играли в любовь с теми, с кем безопасно.

Секс — странная вещь. До того, как он врывается в твою жизнь, ты всё о нем знаешь, но он обязательно тебя удивит.

С сексом мы знакомы столько же времени, сколько помню себя: лет с трех. В детстве моем не существовало цензуры и возрастных меток, да и мама с папой не особенно таились, даже эротику смотрели при мне, думая, что ребенок не способен понять всех хитросплетений любви. Однако я понимала, жутко стеснялась и прятала лицо в самом надежном месте: в вырезе платья на маминой теплой груди.

Меня потянуло к великой тайне. Из папиного «Плэйбоя» в нижнем ящике стола я узнала, что эталон красоты — пышногрудая загорелая барышня с пухлыми губками. Я мечтала такой же стать: их любят, раз печатают фото в журнале, и меня будут любить. И папа будет, и все будут любить, достаточно лишь выглядеть и вести себя, как они. Ребенка тянет применить знания на практике, и я позировала у зеркала, принимая позы, подсмотренные в журнале, снимая бретельки маечки и оголяя пуп.

В детском саду мы с мальчишками скакали в кроватях, словно дикие обезьянки, изображая взрослых. Я скакала так резво, что у меня появился парень, и он дарил мне красивые безделушки: бусины, камешки, перья…

Все без исключения родители прятали видеокассеты с порнографией в ящике с нижним бельем. Лишь Клепина мама убрала ее в коробку от обуви и бросила на дно шкафа. Кассета, скорее всего, принадлежала не ей — собственно, это всё, что досталось от ей отца Клепы, кроме самой Клепы.

Крамольные наши находки открыли реальность, и та затмила самые невероятные наши фантазии. Мы поклялись никогда ничем подобным не заниматься, потому как более отвратительного занятия просто не могло существовать на земле. Страшно и жутко стало от того, что все песни, стихи и красивые слова о любви на самом деле являлись лживым оправданием банального совокупления, и мир наш, невинный и романтический мир маленьких девочек, рухнул за сорок минут емкости короткой магнитной ленты.

И всё же, несмотря на постигнутые экранные ужасы, любопытство брало свое либо сработал природный код, заставляя животных, запустивших корабли в космос, томиться и ждать чудес от соприкосновения с чужим телом.