Меня передернуло. Как глубоко проникли в меня стереотипы, что некрасивой девушке я отказывала в праве на счастье. И самую малость я этой парочке, конечно, завидовала: нам с В. до такой близости далеко.

Один за другим гасли огни поселка на той стороне реки, пока стало не отличить человеческое жилье от темного леса. Пихтовый бор стоял ровно напротив: даже днем мрачный, ночью он казался пятном разлитых чернил. Туман поднимался столбами между деревьями, от него веяло сыростью; перед рассветом он протягивал длинные руки через водную гладь, пытаясь ухватить нас за горло.

По очереди мы прикрывали глаза и несколько минут по-кошачьи дремали, но в любой момент могли встрепенуться и вступить в разговор. В. дал мне урок владения мечом, тогда я совсем взбодрилась, в шутку пытаясь отрубить ему голову. Потом он забрал катану и кинул ее в костер.

— Варись, рыбка, большая и маленькая, — сказал Иван, подбрасывая сухих веток.

От танцев огня на сердце стало уютно.

Когда посветлело небо и коршуны запели рассветную песню, стало зябко и не хотелось больше сидеть на дне. Кое-как забралась я наверх, на высокий берег, и весь мир предстал мне как на ладони. В. забрался вослед, я подала руку и потеснилась на пятачке травы: король принялся полировать шкуркой черный клинок, а я просто наслаждалась покоем. Можно было свесить ноги и болтать ими в воздухе, а можно скрестить их и медитировать. Внизу копошились наши друзья, они казались мне птицами даже не низкого полета, а… вообще не птицами. Ну а мы с королем — большие крылатые, устремленные к яркому солнцу. Недаром в детстве родители звали меня птенцом.

— Есть курить?

Я потянулась за сигаретами к своей сумке через плечо, В. заметил в ней книгу.

— Ницше таскаешь? Сначала Хайдеггер, теперь этот нацист.

— Для тебя все немцы нацисты?

— Может, и все, — сказал он с такой обидой, будто война его лично коснулась. Возможно, так и было на самом деле. — Вдобавок, он под конец жизни сошел с ума, есть повод задуматься. Только в одном я с Ницше согласен: женщина — вторая ошибка Бога.

— А знаешь, какая первая?

Он уставился на меня.

— Мужчина, — очень тихо сказала я.

— Выброси это дерьмо, — король прикурил от зажигалки и сигаретой в зубах скатился вниз по стене обрыва.

Часов в шесть мы обычно разбредались по домам отсыпаться, но не всегда наши путешествия оканчивались благополучно.

Однажды в ведьмин час из глубины пихтовой тайги раздался хор сильных мужских голосов:

— Смерть человечеству! Смерть человеку!

В. окаменел и насторожился, словно охотничий пес. Угроза шла от темного леса и от тех, кто в нем прятался.

— Кто это? — шепнула Марья, хотя вряд ли нас бы услышали с того берега.

— Сатанинская месса, — так же тихо ответил В. — Они дойдут сюда не скоро, но если дойдут…

Самый холодный час — предрассветный. В. говорил, что в это время ткань мироздания тоньше всего, и духи могут забрать живых. Руки и ноги покрылись гусиной кожей.

Крики вскоре затихли, но тишина не принесла нам успокоения: воображение рисовало, что окультисты покинули священное место, чтобы найти зазевавшуюся жертву для обряда на крови; а кто может подойти в качестве жертвы лучше, чем подростки на безлюдном ночном берегу? Мы столько раз видели подобное в клипах и слышали в песнях, что читали мысли друг друга и дрожали от страха.

Раздался плеск, совсем рядом. Черные продолговатые тени скользили по водной глади. Лодки здесь, в такой час?

— Сваливаем, — скомандовал король, и мы забрались по сыпучему обрыву так быстро, словно отрастили острые когти или копыта горных козлов.

Автобусы еще не пустили, и так же пешком по своим следам, придерживая недопитое пиво, мы устремились к городским привычным огням, а страх по пути превращался в смех, пока не взорвался хохотом четырех сумасшедших глоток.

Король необыкновенный. Это чувствуют мои друзья и даже незнакомые люди.

Я говорю ему в последнем ряду автобуса: «Ты так красив. Твои портреты продавались бы миллионами».

Король смеется.

— Так нарисуй.

— Не смогу… То, что получается на бумаге, совсем не похоже на то, что я представляю.

К нам подсаживается старик в кожаной куртке, хотя на улице печет солнце. Он говорит: «Какая милая пара», и я свечусь. Потом бурчит что-то по-стариковски, в чем я разбираю только «береги ее» и «не обижай», и перед глазами встает утро в деревне и опутанный трубками дед Михаил. Странно, но такое будет не раз еще с нами случаться: к нам будут подходить старики и старухи, рассматривать наши лица и говорить, чтобы мы берегли друг друга.

Сегодня я знакомлю В. с друзьями детства. Аленка, Марина, Лис и Заяц уже ждут нас в тенистом дворе за хрущевками. Марты нет, у нее очередной нервный приступ. На детской площадке сломанные качели и железная горка, остальное — пустырь. Парни притаскивают скамейки, и мы устраиваемся за деревянным столом. Столешница так растрескалась, что легко подцепить занозу.

Король гипнотизирует всех своими познаниями, рассказами о музыке и кино. Он старше всего на два года, но между моими друзьям и королем широкая пропасть. Они ухоженные тепличные дети, носят очки, и их любят мамы. Благополучное детство не желает кончаться, поэтому несчастливые дети взрослеют раньше. Мне не хочется об этом думать — проще представить, что В. действительно прожил на свете тысячу лет, и только этим объясняется разница в их мирах.

Марина шепчет мне в ухо: «А он ничего, такой умный».

Аленка не говорит ничего, она сегодня подозрительно молчалива.

Мальчишки пытаются вставить свои три копейки, но весь их жизненный опыт — компьютерные игрушки. Они спрашивают, как мы познакомились.

— Я верю в судьбу, — отвечает В. — Иначе не объяснить, как двое людей находят друг друга в этом огромном мире.

— Нас познакомила общая знакомая, — не слишком изящно добавляю я.

— А потом ты увидела его на остановке, — говорит Аленка-мрачная туча.

— И я рад, что увидела, — смеется В. — У вас классная подруга. Ну вы, наверное, и сами всё о ней знаете. А что в постели вытворяет…

— Ты вгоняешь меня в краску, — я прячу лицо, уткнувшись в его плечо. Король таким способом выясняет, спала ли я с кем-то из присутствующих.

— У нас не было опыта… — смущенно отвечает Лис, и В. тут же в него вцепляется.

— Вообще никакого?

— Нет, ну было, конечно, — спешит на выручку Заяц. — В смысле с ней не было.

В. кивает и чиркает зажигалкой. Он видит их всех насквозь, знает, что парни врут, чтобы не терять мужское лицо. Девчонок он нарочно не замечает.

В окнах пятиэтажки замерли люди. Не уходят, смотрят. Для жителей окрестных домов мы враги и мародеры по умолчанию, даже когда ничего не трогаем. Им точно не по душе длинные волосы моего короля. В. знает, что в этом районе находиться после заката опасно, особенно когда твоя прическа не соответствует представлениям о норме.

Солнце уходит за крышу, и становится зябко. В. шепчет: пора бы двигать домой. Но мы не успеваем уйти.

Из подъезда выходит пятеро огромных мужчин, бритых под новобранцев, в майках и спортивных штанах. Рыхлые мышцы выдают любовь к пиву и солёным закускам. Много белого рыхлого мяса. Рыжий и самый рослый, с веснушчатым лицом, с ходу толкает В. в плечо.

— Что за штука у тебя за спиной? Покажи, нам так интересно.

Мои друзья притихли как мыши. Пара очкариков, им достается в школе от парней намного слабее этих.

В., не меняясь в лице, встает. Пятерых ему не одолеть даже с катаной. И вдруг король дарит врагам улыбку.

— Господа, — раскидывает он руки, будто желая обнять. — Я вижу, вы спорт любите. Джиу-джитсу? Ушу? Тайский бокс? К какому тренеру ходите?

Амбалы теряются, а рыжий отвечает:

— Виктор Петрович, зал «Динамо». Греческая борьба.

Прячу смех в ладошке. Борцы, надо же.

— Не обижайтесь, но в уличном бою ваша борьба бесполезна. Есть стили гораздо сильнее, тот же кикбоксинг. Муай-тай. Лучшее средство для ведения ближнего боя даже против вооруженного ножом противника. Удары большеберцовой костью могут запросто сломать челюсть.