Ладонь у В. большая, медвежья лапа, а рука тонкая, будто взята от чужого тела. На пальцах мелкие шрамы. На левом запястье шрамы побольше, не свежие, но отчетливо ясные на бледной коже. Шрамы на всем предплечье, до самого сгиба локтя. Лестница шрамов, словно зарубки на стене узника. Шрамы внахлест, шрамы на шрамах. Изувеченная рука.

Что отмечал он: дни, когда был счастлив, или моменты тоски, когда пропасть брала над ним верх?

— Разглядываешь?

Я вздрогнула.

— Нет, в окно смотрю…

— Скоро приедем.

Вышли на пустыре, заросшем сухой прошлогодней травой, она прела на солнце и пахла сеном. В лабиринте гаражей за высоким забором В. с Максом резвились: прыгали на бетонную стену, кто выше, а я смеялась. Макс был невысокий, но жилистый — забрался-таки наверх, и ветер снес с его головы кепку: красным вихрем пронеслась она над землей и утонула в колючих зарослях. Он вылез оттуда, матерясь, весь в репьях, но довольный, и всем было весело под жарким солнцем майского дня.

В. повел нас к одинокой многоэтажке, к своему другу Лексу, показавшемуся мне удивительно пустотелым. Работал он сторожем на какой-то стройке, нигде не учился, но квартира у него ухоженная и чистая — видно, родители содержали ее в порядке, несмотря на набеги металлистов и дешевых проституток, о которых Лекс не стесняясь рассказывал. Иной мог счесть его просто улыбчивым человеком и добродушным хозяином, но я чувствовала в нем изъян и беспросветную глупость. Его использовали из-за квартиры и родительских денег, а он всех считал друзьями. Впрочем, это не самый порочный вид глупости.

Златокудрый и тощий Астарот даже не взглянул на меня, продолжая делиться с Лексом своим опытом курения анаши.

Хотя я была в меньшинстве, беды ничего не предвещало. Сказать по правде, обо мне вообще надолго забыли, предоставив в одиночестве разглядывать уютную обстановку квартиры. Мир принадлежал носителям членов — многого от нас, девчонок, не ждали.

В холодильнике Лекса нашлось десять литров самой дешевой «Балтики», две здоровенных бутыли. Во времена темных земель алкоголь был доступен любому школьнику: стоила пятилитровка как проездной на месяц, не так уж много.

Затем явилась и Клепа со светловолосой подругой, неразумностью своей только убеждая мужской пол в своем превосходстве. Девочки налево — мальчики, хозяева жизни, направо. Я любила Клепу, но, как ни прискорбно это признать, она была неисправимо глупа.

Я наблюдала за вялотекущей беседой, потягивая из стакана дрянное пиво. Иногда казалось, что суть моего существования заключалась в неучастии во всеобщем празднике жизни: пока другие активно тратили энергию на разговоры, встречи и мелкие страсти, я служила их молчаливым свидетелем, летописцем без пера и бумаги. Собирала крупицы судеб в коллекции: выражения лиц, фразы, поступки. Позже я стану записывать увиденное в блокнот. В наблюдениях этих я искала себя: мне не хватало чего-то важного, чтобы стать собой — настоящей собой, что бы это ни значило. Сказать гордое «я» и знать, что за «я» скрывается. Но пока этого не случилось, оставалось лишь слагать себя из деталей, впитывать, повторять и подстраиваться под цельных людей, реальных и вымышленных.

Речь в комнате вдруг зашла о смысле жизни.

Известные мне собственные стадии опьянения сводились к таким четырем: спокойствие, легкомыслие, рефлексия и экзистенциальный провал. В тот момент я как раз достигала третьей и навострила уши.

Астарот считал, что смысл жизни заключается в удовольствиях, ведь она, жизнь, столь коротка, что глупо разменивать ее на страдания и моральные идеалы. Лекс кивал, соглашаясь. Согласилась и Тарья, подруга Клепы.

В. махнул могучей рукой и сказал, что не следует усложнять: смысл в том, чтобы просто жить и искать ответы.

Макс, романтик, признался, что без любви для него нет смысла.

А Клепа с лукавой улыбкой пропела:

Макс потупился. Жаль его, влюбленного в каменную принцессу.

Рассмеявшись незамысловатому стишку, мой пьяный рот заговорил.

— Обладать смыслом может лишь тот, кто понял неизбежность смерти, согласно философии Мартина Хайдеггера. Мы не должны замыкаться на сиюминутных удовольствиях и на себе, ведь только открытость миру и понимание своего места в нем, нашей временности делает нас людьми. Без смерти нет завершенности, смерть — единственное, что достойно осмысления.

Наступило неловкое молчание, и мне захотелось сбежать в окно.

Кривая усмешка расколола лицо Астарота.

— Где ты откопал это чудовище? — обратился он к королю, будто я была его собственность. — От слова «чудо», конечно же, — он прижал руку к груди и шутовски поклонился мне.

Щеки вспыхнули от того, что В. не стал отрицать, что имеет ко мне отношение. В тот момент я принадлежала ему, и мне это нравилось.

Чуть позже, уж не знаю, как вышло, мы остались с В. наедине. Он, задумчивый, сидел на кровати Лекса, а я на подоконнике в страхе приблизиться.

— Знаешь, я всё думаю над твоими словами, — заговорил он. — Если нет неизбежности смерти, то нет и смысла в таком существовании?

— Не знаю, — призналась я. — Пока не встречала ни одного бессмертного. Если увижу, спрошу обязательно.

— Иди сюда.

Я подошла послушная и села к королю на колени.

Кровь отхлынула вниз, когда он одарил поцелуем; в голове стало пусто и радостно, и я вновь вышла из тела и будто смотрела на нас, счастливых, со стороны. Изредка он прерывался и, оторвав от меня губы, дарил миру улыбку. Я впервые видела, как он улыбается, и была причиной тому. Гордость, восторг родились внутри, а моя жалкая, никому не нужная любовь раскрылась и потянулась к новому солнцу. Король, огромное светило небесное, гравитацией своей неотвратимо притягивал крохотную потухшую звездочку, и та готова была летать по его орбите, стать его вечным спутником.

Мягкие губы в последний раз замерли. Он повалил меня на подушку, полез под юбку, с треском стянул колготки.

— Язычком? — спросил король и, не дожидаясь ответа, скрылся у меня между ног. Когда говорил он, лицо у него стало волчье, и блеснули слюной клыки.

Из другой комнаты послышался голос Лекса. На этой самой кровати он брал своих шлюх.

Я совершила ужасную вещь: оттолкнула самого короля. Но он не настаивал, позволил одеться. Колготки пришлось выбрасывать: порвались по шву и пустили стрелки. Я спрятала их в рюкзаке, и вышли мы с В. к людям немного потрепанные.

Потом взрывал небо салют. Стемнело, мы высыпали на улицу, в теплую, нагретую солнцем ночь и, как дети, радовались цветному огню.

В. приподнял меня и закружил под небесным куполом, под рукотворными звездами, поющими о победе над смертью. И пусть умирать люди не перестали, в каждой смерти, как и в каждой жизни заключался теперь такой глубочайший смысл, какой и не снился ни одному немецкому умнику.

Король открыл передо мной стальную дверь своего жилища. Мне запомнились тяжелый позолоченный ключ, жалобный скрип петель, усилие мышц, когда тянешь стального Гаргантюа на себя. Деревянная скамейка в квадратном «предбаннике». Обувь, тоскливо грезившая о долгой дороге.

Со дня победы мы с В. виделись редко, гуляли и беседовали обо всем на свете. Была у него причуда требовать, чтобы девушка непременно шагала справа и держала его за локоть — по этикету положено, будто кому-то до этикета есть дело. Мне-то что, мне не жалко и даже трепетно трогать его каменное плечо. Короля не назвать мускулистым, на ощупь он тонок и крепок, как молодой дуб. Мне лестно вышагивать рядом с ним: так, взявшись за локоток кавалера, мерили королевы тронные залы ножками в мягких туфельках.

На драме считалось, что секс — главное, что люди могут дарить друг другу, но так как я ещё не успела прочувствовать его прелесть, для меня он был неприятной повинностью. Я знала, В. ждал, но ожидание не должно затянуться. Сотни красавиц в черных платьях, с длинными роскошными волосами глядели ему вослед, и В. примечал и растягивал губы в довольной улыбке. Внимание утоляло ему и жажду, и голод. Когда упоминал он какую-нибудь яркую диву, особенно ту альбиноску с розовыми глазами, меня мучила злая ревность: тут же хотелось обернуться той, что ему нравилась, заполучить ее белые волосы.