— Для меня еще никто такого не делал, — с круглыми глазами говорил он, бывало, своим знакомым. — Чтобы человек просто взял и сделал то, что я попросил.

Сам он этим похвалиться не мог. Мы безвылазно провели у Горбача три дня, не считая прогулок по городу под аккомпанемент песен Карузо. То один, то другой «Ангел» спрашивал: «Когда репетировать будем, басист?» Но король менял курс разговора с мастерством капитана семи морей. Изредка брал гитару и бренчал: «Стоит сосна, река жемчужная течет», но быстро откладывал с таким измученным видом, что никто не задавал вопросов.

С каждым днем король всё больше мрачнел.

А ведь он слабо умеет играть или не хочет, подумалось мне, и всё наше пребывание здесь сведется к продолжительной бессмысленной пьянке.

Мы уже видели «Ангелов» в деле. Если рядом с моими друзьями В. несомненно был королем, то «Ангелы» на городской открытой сцене сияли настоящими звездами. Особенно Горбач с прекрасными волосами до пояса, лучезарной улыбкой и ловкими пальцами. Горбача, словно в насмешку, тоже звали В. — еще один знак, что мой король на вторых ролях, чего он стерпеть не мог. И хотя мне было хорошо в компании «Ангелов», и никогда в моей жизни время не исчезало так быстро, пора было уходить. Вдобавок ушла последняя смена белья, да и чистить зубы пальцем вместо щетки надоело ужасно.

Я отпросилась домой, напоследок крепко обняв каждого «Ангела». Свидимся мы, конечно, еще не раз, но встречи наши будут омрачены, как червивое яблоко, как прогнивший изнутри плод. Только самые первые наши чистые дни навсегда в моем сердце, как и каждый из «Ангелов».

Тот, кто любит, может иногда причинять боль.

Меня отбросило пощечиной на пару шагов, едва я открыла дверь. Лицо чудом избежало удара об угол шкафа в нашем узком «кармане».

— Ах ты, сволочь! — крикнула мама. — Вернулась!

Она никогда меня не била. Папа бил, лупил дед, но она никогда, тем более по лицу.

Я с обожженной щекой стащила с себя обувь.

— Где тебя носило три дня?

Молча пробралась к раковине вымыть руки.

— Телефон тебе на что?

Опустившись на колени у комода, почти по пояс спряталась там.

— От тебя пахнет! Даже не знаю, чем больше: сигаретами или грязным бельем. Ты что, пила?

Я искала сменную одежду, но в моем хаосе непросто было что-то найти. Зубную щетку я обернула чистым пакетом и сунула в карман штанов. От мамы это, конечно, не ускользнуло.

— Приходишь домой только за деньгами и снова сейчас уйдешь. Володя со мной разводиться собрался, — вдруг сказала она.

На пару секунд я замерла, ожидая продолжения, и, не дождавшись, снова окунулась в тряпье.

— Я все три дня молча просидела в твоей комнате. Володя хотел скорую вызывать, а потом плюнул и чуть не ушел, потому что так больше продолжаться не может. И волосы поседели, смотри: я вся белая!

Я повернула голову.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь.

— Преувеличиваю? Ну да, куда тебе меня понять. Вот сама станешь матерью, и всё узнаешь: и бессонные ночи, и слезы, и усталость, от которой с ног валишься, только выйдешь с работы… Но даже спасибо от тебя не дождешься за всё, что я для тебя сделала. Все дети — неблагодарные сволочи, чего еще от вас ждать.

Завела старую шарманку. Вот она, мамина жертва. Впечатление, что родители пользуются одной методичкой, откуда заучивают наизусть фразы. Но она же сама говорила, что это не мой дом и чтобы я катилась подальше, когда вырасту, сама требовала от меня автономности, но теперь, когда все ее мечты сбылись, почему-то не рада.

Вещи собраны, осталось принять душ и забрать заначку: просить денег у мамы язык бы не повернулся.

— А еще я видела твою карту, когда мы проходили медосмотр. Ты живешь половой жизнью! Это В. твой постарался?

— Нет.

— Ах, он не первый? С кем тогда это случилось? С этим молокососом Костей?

— Не лезь в мою жизнь!

Я прокричала так громко, что заскребло в горле. Мама сжала губы, будто хотела сдержать рвущееся изнутри проклятье. А потом сказала:

— Хорошо, больше никогда я не буду вмешиваться в твою жизнь.

Мылась я долго: смывала грязь, пену и злость, скребла кожу мочалкой, увлажняла кремами, терла пятки до младенческой мягкости, выщипала брови, высушила волосы феном и причесалась. Маму мой благопристойный вид успокоил, она даже разогрела обед: вареную картошку с запеченной куриной голенью и села напротив. Вид у нее был немного усталый, а кожа — бледной.

— Через неделю мы улетаем на море.

— То есть как так, улетаем через неделю? — я чуть не поперхнулась чаем. — А что я скажу В.?

— Переживет твой В. Ты что, не хочешь последние дни до учебы смотаться в отпуск?

— Какое хоть море?

— Азовское. Не закатывай так глаза, море есть море. К тому же туда приедет твоя бабуля.

— Хоть что-то хорошее… — проворчала я. Известию о бабушке я искренне была рада.

С мамой мы часто общаемся на повышенных тонах, только сейчас она не пытается строить из себя главную. В ней что-то сломалось или она стала мудрее? Возможно, нам действительно стоит поговорить, а вдали от дома и наших мужчин мы сможем стать немного терпимее друг к другу.

В. новость о моем скором отъезде, конечно, не привела в восторг. Он просто пожал плечами и вел себя холоднее обычного. Всё его внимание принадлежало моей сопернице-катане, а мне оставалось лишь гладить Кошку и смотреть, как король примеряет к своей железяке деревянную рукоять. От нечего делать я зашла на кухню Яги и вымыла всю посуду: стаканы и кружки выстроились вдоль стены, тарелки легли аккуратной стопкой, лужицы высохли, столы засверкали. Потом я сварила макарон-ракушек, и король немного оттаял. Уборка вернула гармонию не только в сиротливую кухню, но и в мой внутренний мир. Кажется, я поняла всю прелесть порядка.

Через неделю мы улетели. Когда приземлились в Москве, упал самолет в Донецке: мы должны были там оказаться через пару часов. Мама не испугалась, а меня трясло от мысли, что вот так я умру: в дурацком кресле дурацкого самолета, став обгоревшей, неопознанной его частью. Мама взяла меня за руку и не отпускала все полчаса, что мы взлетали, а потом еще полчаса при посадке. Я была ей благодарна, но вырвала руку, когда пассажиры разразились овациями. Никогда еще люди не радовались так твердой земле.

Осталась позади белоснежная башня-маяк Донецкого аэропорта. Тогда все мы еще были братья и беззлобно друг над другом подшучивали, тогда еще не было столько ненависти на братской земле, и стоял белый маяк под мирным небом, встречая воздушные корабли. Опустив стекло в автомобиле, я любовалась Донецком. Он белый и каменный, в цветах и зелени, кованый и витой. После куцего сибирского городка город казался мне той самой теплой страной, с колоннами и садами, куда улетали от нас перелетные птицы. Красные цветы вдоль дороги, незнакомые запахи… Море коснулось нас спустя два часа пути, в окрестностях Мариуполя. В один момент стало так влажно, что ноги по колено окутало невидимой волной. Я в недоумении осматривала машину: не затопило ли нас по пути, но изменился лишь воздух, так ласково и стремительно. Меня заливал детский восторг: я скоро увижу море!

И море явилось: синей чертой над крышами, рыжей волной у ног. На пляже песок, бурунами взбитый прибой, от ступней со дна разлетаются облака, и у берега вода почти бурая.

Мы сняли комнату в гостевом домике у милой хозяйки с огромным псом в пятнах. Там уже дожидалась бабуля: вышла навстречу, такая большая и мягкая, с кудряшками в волосах, словно морская пена. Ни у кого я больше не видела такой радости при виде меня. Она заключила меня в объятия, и всё стало почти идеально.

Три женщины, три поколения.

Мы гуляли по поселку, брали на рынке молока и свежих яиц, ходили на пляж и коптили кожу под солнцем дольше, чем разрешалось врачами, — потому что знали, как скоротечно лето, и нужно впитывать каждый луч. Море непрестанно штормило, я играла с волнами: лягу, а они подбрасывают меня, словно шлюпку. Или сидела с бабушкой на полосе прибоя и смеялась, когда нас окатывало блестящей волной и песок забивался в купальник.