Он задирает штатину и демонстрирует стальную голень. Затем показывает пару ударов. Его движения отточены и профессиональны, по крайней мере на взгляд дилетанта. Он гибок, как ивовый прут, и тверд, как скала.

— А штука, которую вы хотели увидеть, классический японский меч. Пока довожу его до ума, видите шероховатости на клинке? И заточки пока никакой. Но даже таким тупым мечом можно наносить сокрушительные удары.

Король танцует с катаной так, что у несостоявшихся врагов падают челюсти.

— Слушай, а где такому научиться? — восторженно выдыхает рыжий.

— Приходите ко мне в зал по субботам с трех до пяти. Телефон запишите.

Амбалы дружно вытаскивают трубки, и В. диктует им незнакомый номер. Меня разрывает от смеха, но я держусь. Лишь когда борцы провожают нас через темный переулок до светящихся окон супермаркета, жмут руку В. и расстаются с нами почти друзьями, меня уже не остановить.

— Обалдеть! Я думала, нас там и закопают.

— В., ты гений!

— Ты всех спас…

Король нежится в лучах славы.

— Только больше в этом дворе не советую появляться, — серьезно говорит он и прощается. Сегодня я ночую у мамы. — Вам можно доверить мое сокровище?

Я не верю: сокровище — это я?

— Конечно, — отвечают хором Заяц и Лис.

— Рассчитываю на вас.

Друзья отдают честь, и В., сверкающий невидимыми орденами полковник, исчезает за поворотом. Снова идет пешком: у него на автобус нет денег, но он не любит жить в долг.

— Он потрясающий! — только и слышу я по пути домой.

— Да он убедит любого, что дважды два — пять.

Мне так радостно, будто хвалят меня, и немного горько от того, что мной никогда не будут так восхищаться. У В. есть всё, чего нет во мне, и я всего лишь эхо его. От этого в моем сердце скребется шершавое смутное чувство неполноценности.

Король же отзывается о моих друзьях без восторга.

— Никогда не встречал такого убожества. Ведут себя, как сопливые дети, с ними даже поговорить не о чем. Если бы не я, их бы один рыжий так отделал, что мама родная не узнала бы. А подруг твоих изнасиловал, хоть они и страшные.

Я промолчала, зная бессмысленность попыток его переубедить: очень уж он уперт в суждениях. В. твердит, что школьная дружба неизбежно умрет и лучше оторвать пластырь без промедлений. Словно почувствовав отношение короля, друзья избегают встреч с ним, а значит со мной. Наша маленькая компания начала распадаться. Мне от этого грустно, но король прав. Когда друзья зовут меня без В., я отказываюсь приходить. Наконец меня перестают куда-либо звать, а, встретив нас случайно на улице, отворачиваются. От боли мне трудно дышать, я сажусь на скамейку и звоню Аленке, самой близкой из оставшихся у меня подруг.

— Почему вы ушли? Вы же видели нас, не пытайся врать! — кричу я в мобильник, но Аленка чужим растерянным голосом отвечает, что следует мнению большинства: нам с В. больше не рады.

Король протягивает мне бутылку крепкого пива. Я даже не успела заметить, как он уходил.

— Видишь, я оказался прав.

Я почти залпом осушаю бутылку, и В. кладет мою голову к себе на колени. Во всем мире мы с королем одни. Вечерняя филармония, словно большой радиоприемник, делится с прохожими музыкой: кажется, симфония Шуберта. Свет вязнет в пушистых лапах сосны, они качаются от легкого ветерка, а я пьяна и так счастлива. Нам больше никто не нужен. Мне кажется, это лучший день в моей жизни.

Белое здание психиатрической больницы напоминало санаторий с берега Черного моря.

В. штурмовал кабинеты, его белый спортивный костюм проплывал по коридору туда-сюда, навевая сон. Я ждала его в удобном кресле, листая журналы по психиатрии. Наконец его отправили в другой корпус; на то, что там будет интересно, намекали высокие забор, решетка и будка охранника.

Психбольница была овеяна домыслами и слухами, но лишь немногим доводилось удовлетворить свое любопытство. Очутиться в сумасшедшем доме, считала я, — словно попасть на шоколадную фабрику или узнать чей-то страшный секрет.

Я с замиранием сердца прошмыгнула за широкой спиной короля и очутилась в саду. Немного запущенный, он всё же теплел уютом разросшихся кустов сирени, скамеек в тени листвы, беседками с мирными игроками в шахматы. Клумбы с цветами огорожены деревянными столбиками и пеньками с глазами, на их «головы» были надеты старые тазики и кастрюли, расписанные под мухоморы. С ветвей берез свисали странные сооружения из пластиковых бутылок и упаковок из-под молока — мы предположили, что это птичьи кормушки. В листве сидели прозрачные голуби с носами-крышками, из травы выглядывали иголки ежей — палочки от эскимо в деревянных чурках. У каждой клумбы свой голос.

Мы задержались у одной с разноцветным заборчиком, безмолвно понимая друг друга: казалось, в сером казенном доме обитают дети, такие же странные, как их поделки, и вот-вот выбегут они в сад и начнут мастерить бутылочных голубей.

Наконец вошли. В. скрылся в кабинете врача, а я осталась на жестком стуле приемной, подглядывая в открытую дверь игрового зала. Там тоже играли в шахматы, популярную здесь игру, еще в домино и в шашки; сразу несколько столов было занято. Кто-то из пациентов читал, кто-то без цели мерил шагами пол, задерживаясь у стен или окон. Ничего в них не было страшного. Мне захотелось заговорить с кем-нибудь, из любопытства, я даже встала, но вдруг наткнулась на цепкий взгляд местного Цербера — тетки в белом халате, из-под которого выглядывали толстые небритые ноги.

В. вышел с довольной улыбкой, глаза его лукаво сверкали.

— Ну как? — спросила я.

— Рассказал ей правду с серьезным лицом. Думаю, она не поверила.

Так оно и оказалось: В. не прошел психиатра, и теперь я могла не бояться, что его заберут в армию.

Такое событие заслуживало праздника и хорошей компании. Король пригласил меня в гости к «Ангелам Ада».

«Ангелы» потрясающие. Они играли хэви-метал на городских сценах. «Ангелов» четверо: Горбач, Бэн, Колизей и Карузо. Собирались дома у Горбача, что писал музыку и сводил звук: только у него были отдельная квартира и музыкальная установка.

Тонкие пальцы Горбача скользили по струнам быстро и смело, он был наш Джимми Хендрикс и Брайан Мэй. Сам худой и нескладный, его и Горбачом прозвали за то, что сильно сутулился, но стоило ему взять гитару, горб под клетчатой старой рубашкой становился сложенными за спиной крыльями: сейчас расправятся они во всю ширь, и осядут у ног белые перья.

Барабанщик Бэн видел мир скоплением ритмов. В его мире всё было просто: любое событие, к которому лежала душа, он отмечал дробью и парадидлами; если не было под рукой палочек, то годились и пальцы.

— Есть хочешь?

— А то! Папа-па-ПАМ!

— Вкусное пиво! Па-дам-дам-ПА!

— Девчонка огонь! Патадам-татата-ТАМ!

Достоянием Бэна было его пышная львиная шевелюра из мелких черных кудряшек. Свое сокровище Бэн безуспешно сдерживал резинкой для волос, выпуская на волю на концертах и в редкий домашний миг, тогда голова его тонула в черной пушистой гриве. Однако себя он считал не львом, а псом, ведь родился в собачий год.

Львом считался Карузо, вокал. Темноволосый, небритый и мрачный, когда не выпьет. Заводила не только на сцене, но и в любом месте, где любят хэви или полные тоски и мощи романсы. На любую скамейку готов вскочить, одернуть кожаные штаны и собрать толпу своим тенор-альтино.

Колизей громче всех, развеселый блондин с неудержимой энергией, любовью к жизни и пиву. Женщины от него с ума сходили, и я понимала, отчего: демонстративное поведение, принятое за яркость характера, притягивает тех, кто смотрит поверху. В Колизее, в отличие от Бэна, я не чуяла глубины, а простота была мне неинтересна. Зато наш ловелас прилично играл на соло.

«Ангелы» позвали В. в группу басистом вместо Байкера, умчавшегося вдаль на своем харлее. Восторг, мой король станет «Ангелом» — одним из тех, кем восхищался весь город!

Когда военкомат отверг короля, мы заглянули к Горбачу с огромной бутылью и были встречены с восторгом и радостью. Пока мы поднимались на второй этаж, в подъезде гремела брань «Ангелов», но с моим появлением стихла. На столе в большой комнате стояли закуски, пепельницы и две таких же пузатых бутыли. Девушек не было, но я не смутилась, ведь со мной был король. Король и я — одно целое: мы как Бонни и Клайд, как пузырьки и шампанское. В тот момент каждый в комнате это почувствовал, а Бэн отбил пальцами по столу: патадам-татата-там…