И вот я послушно иду к В. и предвкушаю — но не так предвкушаю, как сладкий торт, а как укол, спасающий жизнь.

Много раз представляла я дом Короля, но его дом удивил меня.

Линолеум прихожей словно порван когтями, вздувались пузыри вокруг ран. На бумажных обоях и бетоне стен порезы, как на руке хозяина. Но задавать вопросы не в моих правилах, тем более чисто и пахнет сносно.

Я вымыла руки в ванной. Заметила следы женщины: тюбики кремов, духи и шампунь для волос. Конечно, он ведь живет с матерью. В. не двадцать шесть; острые скулы, впалые щеки и глаза, повидавшие многое, обманули меня, прибавили ему возраста. Он чуть старше меня, всего-то год как закончил школу, а теперь работал у матери на складе косметики.

К цифрам я относилась просто: ты настолько юн и настолько стар, насколько жил и страдал. Несмотря на молодость, В. для меня — древний брахман и татхагата, и будь он даже младше по глупым бумагам, возраст не умалил бы мудрости, что я в нем ощущала.

Мы прошли на кухню за чаем. Гора немытой посуды выглядывала из раковины. Кухня-сиротка: комната не для трапезы дружной семьи, а для одинокого приема пищи. Вытяжки нет и кухонных шкафчиков над столом. Даже люстры не было, только свисавшая с потолка лампочка на тонкой шее.

В. нашел на столе две кружки, самые на вид чистые, и залил кипятком два пакетика. Так они жили: грязную посуду оставляли у раковины, до тех пор, пока не закончится. Только когда чистой не оставалось, когда шагу нельзя было сделать, не замарав ног, его мама бралась за уборку. Но пока я того не знала.

В холодильнике нашелся кирпич белого хлеба, каждый взял себе по куску. Ему день от роду, он вкусный и пористый, как мартовский снег. Самая вкусная часть — твердая корочка: с одной стороны мякоть, с другой хрустит. В. густо посыпал хлеб сахаром, подсластил чай: с горкой четыре ложки.

Кухня вела на незастекленный балкон, на его пороге мы сели: ели, пили, дымили. Под нами сновали машины, сбоку возводили по кирпичикам дом. Все куда-то спешили, а нам уютно и хорошо.

Потом В. показывал свою комнату, и жалость к королю охватила меня. Та комната когда-то служила детской, а теперь дверцы шкафа-стенки болтались на петлях, стекла выбиты, пыль на полках осела на вчерашних красивых сервизах и редких книгах. Обои пытались сбежать к лучшей жизни, калеченные, лишенные добрых треугольных кусков. Распад всецелый и скорбный.

Пахло здесь неприятно: кошкиным следом, и запах безуспешно пытались отбить. Виновница тут же вышла из шкафа: юная, бурая, полосатая, а глазища желтые.

— Опять ты туда залезла? Пошла вон, — накинулся на нее В., пнул под хвост.

А я кошек сильно любила, и вообще любила животных. Целая полка в книжном шкафу забита Дарреллом и Сетоном-Томпсоном.

Я принялась кошку гладить, а она — тереться о мои ноги.

— Как ее зовут?

— Кого?

— Кошку.

— Никак. Просто Кошка.

Говорят, в общении с кошкой мальчик учится обращению с женщиной. Наверное, в детстве В. кошкой был обделен.

В детской, прижавшись к стенам, стояли две кровати разной степени разрушения. На одной — голый синий матрас, со смешными пингвинами.

Король полез в шкаф и вдруг зарычал:

— Иди сюда!

Я влезла на подоконник и наблюдала, как в комнату беззвучно вошел мальчишка, испуганный и бледный, лет десяти на вид.

— Ты опять брал мой меч? — навис над ним В.

Мальчик молчал, опустив глаза в пол. Король опустился на корточки и пытался поймать его виноватый взгляд.

— Я положил его специальным образом, чтобы проверить, не забирается ли в мой шкаф какая-нибудь крыса. И сейчас меч лежит неправильно, он сдвинут!

Я подозревала, что король не тронет ребенка, но не хотела бы оказаться сейчас на его месте: от короля исходила угроза, и мальчик непритворно его боялся. Но во мне не нашлось жалости: взял чужое — должен ответить, к тому же я не любила детей и не стерпела бы ни сестер, ни братьев.

— Смотреть в глаза. Еще раз тронешь мои вещи, выбью всю дурь из твоей башки, всё понятно?

Мальчик кивнул и дернулся, будто хотел сбежать, но не мог без команды. Хорошо король его выдрессировал.

— Свободен, — смилостивился В., и пацан исчез, сверкая пятками.

— Это твой брат?

— К сожалению, — покачал головой король. — Мамке пожалуется. Смотри за своими вещами, он тот еще цыганенок.

Димка (так звали брата) и правда потом воровал у меня деньги, а тайники его находили по всей квартире и даже под ковром в бывшей детской.

— Я хотел показать тебе… — начал король, но вдруг сдвинул брови, к чему-то прислушиваясь. В замке провернулся ключ. В. тут же захлопнул дверь в комнату. Теперь из связи с миром только окно во двор. Король здесь словно в темнице, и слышны за дверью шаги его надзирателя.

— Опять обкурил всё, скотина, — проворчал женский голос. — В., ну-ка выйди сюда!

Его мать.

В. вышел с недовольным лицом. Сначала она шептала, и в шепоте слышались упреки, хотя я не могла расслышать, о чем они говорят. Потом голос набрал силу и вот, уже не стесняясь, скороговоркой: «Девок водишь-не убираешь-посуда-грязь-загадил-скотина-испортил жизнь-нахлебник-лодырь-неуч».

— Ты-ты-ты, — автоматной очередью.

— Вот поэтому он и ушел, — контрольный выстрел.

Я сидела на голом матрасе с пингвинами, обняв колени. Мне хотелось ее убить.

Нехорошо так, надо выйти и поздороваться.

Она же его ненавидит.

Я разделилась надвое: одна половина хотела поступить правильно, а другая жаждала защитить. Эта другая чувствовала родство с комнатой, с жизнью В., с нелюбовью самого важного человека. С вечным чувством вины за то, что посмел появиться на свет. Будто у нас был выбор.

В. зашел как ни в чем не бывало, в лице его не было ни огорчения, ни злости. Видно, уже привык. Зато во мне что-то изменилось.

— Что такое? — спросил он, увидев мое решительное лицо.

Я рванула дверь на себя и сказала: «Здравствуйте» темноте коридора. Блеснули стекла очков, и на свет вышла невысокая женщина, отдаленно напоминавшая моего короля. Она выглядела довольно приветливой, но осторожной, как мышь, впервые покинувшая нору.

— Здравствуйте, — ответила она спокойно.

Из-за ее спины выглядывал напуганный Димка. Он смотрел мимо меня: на В., что стоял позади.

Я представилась. Теперь я не безымянная «девка», которыми мать попрекала сына. Теперь мои босоножки стоит в коридоре по законному праву гостя.

Теперь король не один, и мы будем противостоять ей вместе.

Женщина представилась тоже, но про себя я прозвала ее «Ягой». Ей не хватало лишь остроконечной шляпы и метлы или ступы, чтобы в Вальпургиевую ночь бесноваться на лысой горе.

— Из деревни вернемся послезавтра, — сказала Яга. — Постарайся ничего не испортить.

Она даже сунула В. деньги, как выразилась, «на пожрать», напоследок еще раз окинула меня оценивающим взглядом и вроде как осталась довольной. Мальчонка ушел с ней.

Я победно улыбнулась В., но он сказал только:

— Не нужно было выходить.

— Но я должна была поздороваться: это всё-таки твоя мама.

— Разве я сказал, что собираюсь вас познакомить?

Ответить мне было нечего. Снова навалилась чувство вины; в последние годы оно стало мне постоянным спутником, но иногда вырастало таким огромным, что отнимало у меня способность мыслить, а глупость моя отнимет сейчас В.

Но он не стал слишком сердиться, позвал меня в крохотную комнату матери, где стояли двуспальная кровать и телевизор, который мы тут же включили. Показывали первую «Матрицу». Кровать у Яги, конечно, удобнее старых продавленных матрасов и треснувших бортиков в детской. В. не скрывал радости от ухода матери: видно, когда ее нет ночами, тут же ныряет в мягкую ее постель.

Король пожелал, чтобы я легла ему на плечо, что и было исполнено.

— Не так. Руку положи мне на грудь, а ногу сюда.

Оказалось, я не умею лежать с мужчиной, не умею проявлять нежность: та случалась в моей жизни нечасто, а, как известно, любое качество без частого употребления отмирает, как ненужный нейрон.