Возражений не принималось. Я опрокинула в себя стопку, поморщилась и заела ароматным куском бородинского.

Потемнел горизонт. Звенел над ухом комар, ритмичный стук сельской дискотеки навевал сонливость. Разбредались гости по комнатам. Нам постелили на кухне: между столом и стеной прямо на деревянный пол навалили шкур и дубленок. Но В. спать не желал.

Собрали мы дров и палок, соорудили пирамиду, напихали газет и подожгли: вспыхнул огонь до самых звезд, добрался до смолянистой плоти; защелкали сосновые ветки. В. сунул клинок в самое пламя и протолкнул палкой в ядро пирамиды. Но так ему не понравилось: достал из сарая ржавый мангал и поставил поверх, а клинок бросил в прямоугольную чашу. Желтые языки лизали бока мангала, и клинок тускло краснел.

Пока нагонялся жар, мы плясали вокруг и призывали кельтского бога Белена, на шее моей болтался на кожаном шнурке кельтский крест. В руке короля очутилась бутылка, на дне плескалась огненная вода, мы пили прямо из горла, передавая друг другу, и огонь полыхал в наших желудках.

Спустя восемь танцев король взял клинок щипцами для гриля и опустил в бочку с водой. Зашипел меч, сорвался в небо столб пара.

Когда омовенный клинок вынырнул из воды, то оказался черным.

— Мало, надо будет еще пару раз прокалить, — деловито сказал В. — А пока что спать.

Мы разлеглись на полу на шкурах и, вдыхая запах овчины, под пение сверчков и скрип половиц заснули.

Кричал петух. В кухню кто-то вошел, тяжелыми шагами ступая — старик Михаил. Он был без одежды, в одном нижнем белье, предъявляя свету опутавшие его трубки, торчащие из красных стом, и мешки-пузыри, привязанные к ногам. Весь он был словно могучий биоробот, кое-как залатанный после поломок.

Я пропиталась к нему уважением: воин. В прихожей висел его выходной пиджак; надень я его, то согнулась бы под тяжестью орденов.

Дед заметил мой взгляд и усмехнулся.

— Что, напугало тебя чудовище?

— Вы не… чудовище, — прошептала я.

— А, проснулся, малой. Ну ты молодец: видел, как вы в баню бегали.

Я покраснела, тело вспомнило жесткие деревянные полки; да и В., казалось, смутился, что водилось за ним крайне редко.

— Рад, что ты появилась, — обратился дед Михаил ко мне. — В.-то наш совсем дикий был. Нормальной девушки ему не хватало, вот и бегал козликом, всех бодал. Береги ее, понял? Узнаю, что обижаешь… — погрозил он толстым пальцем, но угрозы своей так и не завершил.

Летние ночи мы коротали на берегу реки.

Если долго двигаться прямо от улицы короля, через час или полтора попадешь на широкое травяное поле, а дальше в прибрежный коттеджный поселок. Мы проходим его очень тихо, чтобы не разбудить собак. Тут у каждого хозяина может оказаться ружье. В рюкзаках постукивают пивные бутылки. За плечом у В. завернутая в тряпку катана. Мои камуфляжные штаны вымазаны в грязи после дождя и бездорожья.

С нами Иван-да-Марья, влюбленная парочка: Иван — глуповатый и добродушный, Марья — совсем не красавица, но в общении мила и приятна. Невысокого роста, тощая, как мальчишка, с вечно сальными волосами и уродливыми прыщами — она напоминала искусанную пчелами мышь и при этом ни капельки из-за уродства не волновалась, в то время как я тряслась над каждым своим шрамом: все изъяны мои сотни раз были изучены, оплаканы, прокляты.

С Иваном-да-Марьей нам спокойно и весело: нам с В. они не соперники.

Иван удивлялся:

— Говоришь, только школу закончила? А выглядишь лет на двадцать и такая серьезная. Я всегда считал школьниц истеричными дурочками.

— Возраст — не показатель ума, — отвечаю я, младшая из них, но равная.

Мы бодро прошли весь город пешком и даже не запыхались. Когда ногам становится тяжело, открывается второе дыхание, а беседа отвлекает мысли от физических ощущений.

— Ты можешь взвалить на плечи рюкзак и отправиться бродить по стране, а я, даже если выдержу все тяжести и лишения, обязательно наткнусь на какого-нибудь ненормального, который посчитает, что я должна заняться с ним сексом, только потому что я женщина, — говорю я. — Тебя бы подвезли за бесплатно и пожали руку, а на меня смотрели бы как на дешёвую шлюху. Ты не представляешь каково это жить в постоянном страхе. А ещё эти месячные…

Марья из-за спины застонала.

— Это точно, как они бесят…

— Недаром женщины считаются существом вторичным, ведь не Адам создан из ребра Евы, — ответил В.

— А я не согласен, — пыхтел Иван из-за спины. Шли гуськом по узкой тропинке: король, я, следом Марья, а в хвосте Ваня. — Мне девчонки не кажутся вторичными. Вот у меня батя та еще тряпка, а мать тянула на себе всю семью.

— Женщины не создали ничего выдающегося, — парировал король. — Назови хоть что-нибудь, ими созданное, достойное остаться в истории.

Мы потерялись: в школьной программе сплошь мужские имена. На ум пришли только Екатерина Вторая, мадам Кюри, Вирджиния Вульф, Цветаева… Большей частью двадцатый век, иные во мгле и забвении. Даже если кто-то из дам выделялся на общем фоне, ее таланты списывали на исключение из правила, только правило подтверждающее. Белые вороны.

Признаться, в то время мне даже в голову не приходило, что история начертана победителями. Что общественное давление на женщину с навязанными ей ролями жены и матери столь велико, что сами женщины на протяжении сотен лет беспрекословно ему подчинялись. Внутри нас происходят удивительные события, метаморфозы, которыми мы не в силах управлять, только смириться — и так во всём. Так сложно и страшно бросить осуждению вызов, стать одинокой и порицаемой в своей страсти — как почти невозможно изменить многовековые традиции, пока что-то в них не сломается…

Мама хотела, чтобы родился мальчик. Всю жизнь меня мучили этим мальчиком, которому даже имя придумали — Алеша, а для дочери у нее даже задумки не было. К мужскому полу у мамы особое отношение: в детстве тряслась над братом, теперь над Володей. Может, поэтому я всегда хотела быть мальчиком: не сменить пол, а родиться мужчиной. Мне было некомфортно в женском теле с его биологическими процессами и ограничениями, с жесткими требованиями выглядеть и вести себя так, как мне не хотелось.

Люди ли мы вообще для мужчин? В школе они рисуют на страницах тетрадей разрозненные женские части: груди, ягодицы и длинные ноги. Может, мы для них суповой набор? Недаром Ева создана из ребра.

— Но ведь Библия и вся эта история с Адамом и Евой — насквозь метафора, — осенило меня, далекую от религии, но отличницу по части метафор. — Это уход от простых животных радостей к разуму и второй сигнальной системе. Но познание сделало людей несчастными.

— К чему ты клонишь? — спросил король.

— Именно женщина, сорвав яблоко, первой вступила на путь познания и отвергла животное начало, а значит, века христианского унижения женщины были плачем мужчины по беззаботному лимбическому раю!

— Глупость какая, — фыркнул он.

На землю уже опустилась ночь, темные воды реки отражали звезды. Других светил не было: луна скользила где-то в глубоких черных тенях.

Мы аккуратно, держась за камни и клочки травы, сошли по крутому песчаному спуску к плоскому берегу. Под ногами хрустели сухие водоросли. Весной река разливается, и этот пятачок суши скрывается под водой; летом Томь сильно мелеет, так что мы проводили время на иссохшем ее дне.

Мы с Марьей сходили за валежником, Иван накидал водорослей для растопки, развел костер. В. прикатил бревно, Иван поставил складной стул для Марьи, а сам уселся на землю. Ночи стояли теплые, и земля хорошо прогрелась.

Пузатая бутылка «Балтики» ходила по кругу, как трубка мира.

Друзья делились своими нехитрыми планами: восстановить Марье паспорт, создать семью, устроиться на работу. Они были единое целое, словно двухголовое чудище: у одной головы мужской голос, у другой — женский. Инь и Янь.

— Она моя единственная, — повторял Иван, рассказывая, что до него у Марьи никого не было.