Мама плавала редко, в основном читала на расстеленном одеяле. Мы тогда были влюблены в Мураками, молча, не обсуждая прочитанное, передавали друг другу книги. Чтение — всегда личное, чтение — самое надёжное убежище, и мы не готовы были делиться.

Вечерами солнце ложилось рано. Чуть стемнеет, с крыши веранды по белым тюлевым занавескам спускались огромные пауки, и я уходила в домик, не выдерживая этого кошмарного зрелища. Мама смеялась: мол, я только с виду кактус, внутри же — пугливый кролик. Бабуля ласково улыбалась.

Утром меня разбудил пес в пятнах — черных и белых, как у теленка, — горячо задышал в лицо, лизнул в нос. Отодвинув собачью морду, я встала, оделась и отправилась гулять по поселку — в одиночестве гордом, доказывая, что никакой я не кролик. Шла вдоль моря, пока не кончились жилые дома, дальние пляжи, с которых свистели мне вслед зазывалы, а я продолжала идти навстречу пустынной дороге, всё дальше и дальше. Навалилось вдруг на меня такое тяжелое одиночество, что ноги стали как корни и цеплялись за каждую пядь земли. Пустынное море трав и уходящее вдаль шоссе с прерывистой линией посередине, а над ними — глубокие синие небеса. Я могла бы затеряться в этом чужом краю. Всегда хотела жить вольно и дико, уходить в небо, как табор, забыть свое имя и найти новое. Но тянет меня обратно: как бы хорошо ни было нам вдвоем — мне и свободе, — а всё-таки не уйдешь далеко, когда есть, к кому возвращаться. Для полной воли следует быть сиротой и никого не любить. Любовь — самая большая неволя.

Я побежала в обратный путь, и в каждом встречной виделся враг, способный меня задержать, помешать вернуться. Мужчины широко расставляли руки, шутливо или не очень, пытались схватить за сумку, а я уклонялась, жалея, что нож и баллончик не возьмешь в самолет. Беззащитная я, впору кричать: «Мама!» и бежать дичью, гонимой собачьей стаей.

Бабуля, видя мою лихорадку, отвела меня на пляж успокоить. Вдоль воды ходила армянка, продавала горячую кукурузу и нагло заглядывала в глаза. Ее волосы выбились из-под косынки и летали по ветру черными змеями, как у морской Медузы Горгоны. Толстый мужчина в капитанской фуражке таскал на плече обезьянку в юбке и без конца дергал за поводок, от чего обезьянка каждый раз чуть не подала, но крепко вцеплялась ловкими пальчиками в его рубашку.

— У вас с мамой всё хорошо? — спросила бабуля.

— Когда как. Она говорит, я трудно взрослею.

— Это признак умного человека: с умными всегда трудно. Мама волнуется за тебя, ведь столько вокруг тех, кто может тебя обидеть.

И тут рассказала ей и про Сашку, и про одиночество свое безграничное, от которого мучаюсь даже с В. Что очень хочу избавиться от своей любви, ведь она не приносит счастья. Только бабушке я могла открыться — единственной, кто мог понять. Бабушка помолчала, а потом ответила сказкой по серых людей.

Живет на свете колдун, который не знает радости и любви. Он завидует молодым девицам, потому что они куда способнее к истинной мудрости, а еще веселы и жизнерадостны. Но у юных дев есть слабое место: беззащитны они перед сильной магией. Вместо души у колдуна черная пустота, и как только почует она сильную душу, сразу рвется ею себя насытить.

Обманом колдун внушает девушке любовь сильную и подчиняет ее без остатка. Девушка становится его тенью — серым человеком. Пустота пьет ее душу, оставляя лишь оболочку, и девушка больше не знает счастья, но, околдованная, не может избавиться от магического влияния. Она думает, если покинет колдуна, то сразу умрет. И всё терпит она, рожая ему несчастных детей, теряя волю, пока не окажется испитой до капли. Она сама становится пустой внутри. Но две пустоты не могут наполнить друг друга.

— И что же делать?

— Ей всё-таки нужно найти в себе смелость и уйти от колдуна. Тогда заклятье спадет, она перестанет быть серым человеком и вновь обретет краски.

— Она же умрет!

— Так внушил ей колдун, но разве можно ему доверять?

Я задумалась. В это время обезьянка цапнула хозяина за ухо, он закричал и запрыгал, пытаясь сбросить зверька с плеча. Мы с бабушкой рассмеялись.

— У тебя же всё не так плохо. В тебе так много любви, это прекрасно! Так дари ее, а если кто принимать не хочет, то и черт с ним.

— Черт с ним…

Мы подозвали армянку и взяли два ароматных соленых початка.

И всё же я рада была вернуться домой спустя несколько дней на Азовском море, ночи в Москве и четырех часов полета в Сибирь. Все мысли мои были о нем, тело стремилось к нему, и я выпорхнула из дома ему навстречу, как только выспалась после полета.

Я бегу к тебе! Ты подхватишь меня на руки, как тогда, в первый наш день, и закружишь так, что я потеряю голову…

— А, привет, — бросил В., будто мы расстались только вчера.

Он пожалел даже объятия. Возможно, был обижен моим внезапным отъездом.

В глазах защипало, но я не могла позволить себе заплакать. Что ж, раз у нас такая игра, буду вести себя как обычно.

Я рассказала ему о своих каникулах, о море, Москве и новенькой раскладушке, который мне подарила мамина московская подруга — своих детей у нее не было. В. тут же попросил телефон, в голубых глазах его отразился квадрат экрана. Я рассказала о сводной сестре — дочери женщины, на которой женился отец. Один день я провела в его новом доме, и сводная сестра Олеся уступила мне комнату с плакатами «Короля и Шута» и книжным шкафом до потолка. Ей восемнадцать, работает официанткой в баре: стоит ли говорить, что ночь мы провели без сна, пульсируя под стробоскоп и накачивая себя алкоголем, словно это была наша последняя в жизни ночь. Перед тем, как совсем опьянеть, она остановили машину на берегу реки. Мы сели на капот и смотрели, как последние лучи солнца трогали поверхность воды.

— Я так тебе завидую.

— Почему? — спросила Олеся.

— Ты можешь видеть моего отца каждый день.

Олеся сделала затяжку и выпустила в темное небо белую струйку дыма.

— Он никого не любит, кроме тебя. Ты для него — весь мир.

Меня кольнул стыд, будто это я виновата в том, что мой отец не нашел с Олесей общего языка. Хорошо, что мы с ней не росли вместе: я бы не смогла никого принять, мысль о сестре или брате была мне невыносима, как и необходимость делить скупую родительскую любовь с кем-то еще… Хотя Олеся мне очень нравилась.

Больше мы об отце не говорили. Проснувшись наутро в комнате новоприобретенной сестры, я обнаружила от нее записку: «Ты клевая. Приезжай еще. P.S. Самбука — не твой напиток». Из памяти напрочь стерлось, как я добиралась домой и переоделась. Заботливая у меня всё же сестра.

Король давно перестал меня слушать, погрузившись с головой в телефон.

Я рассказала о том, что от морских волн у меня воспалилось ухо, боль была такой сильной, что забрала сон, но мама, вместо того, чтобы дать мне обезболивающие, приказала молчать. Ведь хорошие девочки не ноют. Хорошие девочки терпят.

Король, оторвавшись от телефона, мельком бросил, что познакомился с девушкой: длинноногой и тонкой Мирой. Я помнила эту юную нимфу: белокурые волосы ее падали волной ниже пояса, на драме она слыла легкой и веселой натурой. Мне довелось встречать ее раньше в компании Клепы, и Мира казалась ее старшей сестрой.

На следующий день В. открыл мне дверь, и Мира выпорхнула из его дома с невинной улыбкой. У меня было право являться без приглашения, но какой же лишней видишь себя, когда у В. гостья со столь бесконечными ногами. Я почувствовала зуд за грудиной: кажется, там опять пробудилась моя черная яма.

— Что вы здесь делали? — спросила я холодно.

— Чай пили, — буркнул В.

Я сложила на груди руки.

— Слабо верится, что вы просто чаевничали.

— Вот уж не ожидал от тебя сцен ревности.

— Я не… — начала возражать я, но что это, если не ревность? Защищаясь, я перешла в наступление. — Стоило мне уехать, как ты тут же нашел другую. Это несправедливо, это больно…