В сумке через плечо у меня всегда водился несмываемый маркер. За кулисами в один из таких театральных дней я оставила на стене маленький черный автограф, каким всегда подписывала рисунки: лигатуру латинских «M» и «Z».

Муза.

Мне хотелось поведать миру: «Я есмь», поставить свою печать. Не осквернить храм, а благословить его. Ведь если наш мир не большой спектакль, то что же?

Я проделывала это с каждым театром. Городской парк, открытая сцена, и вот я залезаю на закулисные неустойчивые ступени для декораций. Чуть не падая, забираюсь под самую крышу, чтобы вывести маркером черные буквы.

Я оставляю след.

В тот день на открытой площадке Зеленого театра выступали прекрасные «Ангелы Ада», но судьба сведет меня с ними, в другие дни.

После работы мы с В. отдыхаем в креслах в Доме актера. В. доволен, получил за работу деньги. Перекат шаров по столу — Макс наверху играет с отцом.

Мне нравится Дом актера, я разглядываю картины, витражи с крылатыми музами, светильники в виде масок. Попала бы я в это дивное место, не будь моего короля? Сквозь высокий витраж свет золотой, белый и голубой. Полумрак лестницы, сверкающие переливы мозаек. Камин, подсвечники, старый рояль и Валерий, поправляя длинные волосы, выходит навстречу, с улыбкой предлагая игру.

Он красив. Почти так же красив, как король — будто его отец.

Макс же простак — не изящен лицом, но добр душой. Однажды мы целую ночь провели на балконе Андрея Системщика — пьяные, но способные еще разговаривать. Я в черном бюстгальтере и штанах милитари, он в одних джинсах. И всё же никакой искры между нами не пробежало: мы были словно сестра и брат. Солнце успело уснуть и подкрасить горизонт кровью, а мы всё болтали о психологии консюмеризма и о том, как в детстве ловили бабочек и топили их в лужах. Внизу кто-то за гаражами справлял нужду, а в квартире спали после бешеных плясок.

Андрей, хозяин квартиры, был фанатом Системы (не той, из-за которой ты встаешь в шесть утра и ненавидишь жизнь, а группы «System of a Down»), и безумия в нем столько же, сколько у этих чудны́х армян. Мы любили Андрея за то, что он собирал у себя всех бездельников на районе, а он любил нас, приносивших пиво. Системщик запускал с диска всю видеографию группы и скакал, и подпевал на корявом английском так заразительно, что скакали и все мы, и все мы были похожи на первобытных людей.

И вот после бессонной ночи за разговорами с Максом в бледный предутренний час я захожу в комнату, будто спускаюсь с высокой горы, и созерцаю спящие вповалку тела. Осоловелая от недосыпа, я разглядывала их отстраненно и холодно. Кто эти случайные попутчики моего лета? И кто я и зачем?

Внезапно я ощутила жалость к их скорченным на полу и диване телах, обнимающих друг друга, но не ведающих любви. Их жалкие попытки веселья скрывали пустоту душ и разочарование в мире, не ответившем взаимностью их мечтам.

Вдруг чувствую на себе внимательный взгляд В. Он не спит, шлифует тканью один из своих ножей. Подхватив меня под руку, В. уводит меня без прощаний, и больше мы с Максом никогда не увидимся.

Аудитории университета пообтрепались временем и заросли пылью, пахли свободой и книгами. Я садилась на задний ряд поближе к окну, чтобы солнечный свет падал на раскрытые страницы тетради. Серьезные мужчины в пиджаках читали курс теории права и лекции по истории, искрили харизмой и обращались к нам, вчерашним школьникам, как к коллегам. Мы, конечно, раздувались от гордости и смотрели на преподавателей сверху вниз. С высоких парт они казались такими маленькими.

Ко мне подсаживались будущие первокурсники, но я не спешила знакомиться. В перерывах между лекциями читала детектив с пентаграммой на обложке — от нечего делать купила ее походя в книжном неподалеку. Двое хохочущих парней заметили пентаграмму и спросили, не сатанистка ли я. Забавы ради я улыбнулась так хищно, что следующую лекцию весь мой ряд пустовал.

В. не любил, когда со мной было много людей. Я поняла это по льду в его голосе, когда упоминала университет или школу. Он не желал меня отпускать, хоть и старался казаться безучастным: будто выйди я за порог, тут же исчезну. Я чутко замечала в нем перемены: лицо его в такие моменты становилось мертвым, губы сжимались, а глаза он от меня прятал.

Танцы я к тому времени бросила из-за экзаменов — так я себе говорила, но, по правде сказать, из-за В.: любую хореографию он считал пустыми вибрациями и вряд ли одобрил бы откровенные наряды, выдуманные Дикой, — а я не настолько дорожила танцами, чтобы променять их на Короля.

Однажды в трамвае ко мне подошел очень худой мужчина с слегка желтоватой кожей и глубокими морщинами. Спросил:

— Простите, вы занимаетесь танцами?

— Правильнее сказать: занималась.

— Заметил это по вашей осанке.

Я стояла, держась за сидение и задумалась, как удивительно, что даже в дребезжащем трамвае можно распознать в человеке танцора.

— Я хотел бы сделать вам предложение, — сказал мужчина. — Сам я из Новосибирска, даю концерты в восточной тематике: йога, змеи, экзотика. Недавно от меня ушла ассистентка, я ищу ей замену. Вы подходите идеально.

— Почему я?

— Вы красивы, стройны, умеете танцевать. Многого от вас не требуется: в основном подавать реквизит и удерживать внимание публики.

— Прошу прощения, моя остановка.

Я направилась к выходу, но он вышел со мной.

— Подождите, хотя бы подумайте. Костюмы я предоставлю, они вам понравятся. Денег будет немного, но всё же вполне достойный заработок.

Он начинал меня беспокоить, смутный страх зашевелился в груди. Я свернула на угол и нырнула в знакомый книжный. Мужчина и там от меня не отстал.

— Я не прошу ответа прямо сейчас. Просто подумайте. Понятно, что я вас мог напугать, но позвольте я представлю несколько вещественных доказательств.

Из вместительной сумки через плечо он вынул толстую папку. И как он только таскает такие тяжести? Показал фотографии с выступлений, многочисленные афиши, но, поскольку знаменитостью был лишь в пределах своего города, да и то пары экзотических клубов, мне его имя ни о чем не сказало.

— Возьмите, — он протянул мне афишу. У танцора, в котором легко можно было узнать моего преследователя, были густо и черно подведены глаза, голова повязана шелковым красным платком, а сам он в широких штанах-алладинах демонстрировал свою растяжку, балансируя на мяче в свете софитов. Внизу большими желтыми цифрами его номер телефона. — Теперь вы мне верите?

Я верила. Перед глазами уже стояла новая жизнь: выступления, ночные концерты и шквал рукоплесканий. Никаких офисов, никаких привязанностей — лишь гастроли и творчество. Другой город, огромный, бурлящий… Я готова была согласиться. Но как же король? Что скажет мама?

Я забрала афишу, но так и не позвонила. Конечно, такая жизнь для меня невозможна — будь я старше, мы умчались бы с В., и, возможно, он изменит мнение насчет танцев, когда они станут приносить деньги.

Я рассказала королю о странной встрече, но он лишь разозлился.

— Боже, как ты беспомощна. Что у тебя в сумке? Тетрадки? А если на тебя нападут?

Я не знала, что ответить. Если подумать, я не раз была на волоске от неприятностей, но защититься мне было нечем. Столько раз мы с подругой, пока изучали мир, шныряли по безлюдным местам на окраинах города и ничего не боялись: мы столько раз мы могли быть убиты, что мнили себя бессмертными.

С получки В. купил перцовый баллончик и складной нож с изогнутым лезвием в форме орлиного клюва, взял с меня слово, что я всюду буду носить их с собой. Кругом враги, каждый желает меня убить или изнасиловать.

К оружию В. испытывал религиозный трепет: в оружейный магазин входил, словно в храм. В нашем городе таких магазинов было немного: пара для туристов и спортивной стрельбы. Третий же — для истых ценителей и коллекционеров. Мы наведывались туда как в музей, глазели на арбалеты и тончайшую гравировку на клинках мастеров Златоуста: сцены охоты, дубовые златые листья, слоны и виноградные лозы; восхищались рукоятями в виде орлов, волчьих лап и драконов; обсуждали охотничьи ружья и снайперские винтовки. В. рассказывал о каждом экспонате магазина-музея, о кровостках и влиянии бокового ветра при стрельбе из СВД, и глаза у него горели небывалым огнем, как у монаха, повстречавшего Бога.