— Слушай, — прораб вырвал у меня свои драгоценные документы. — Не знаю кто ты такой, и уж тем более не понимаю, что ты несёшь, но…

— Я сейчас всё объясню, — перебил я и указал в сторону. — Смотрите-ка…

А там, — в стороне, имеется ввиду, — стоял Петрович. По такому случаю мы одели домового в широкополую ковбойскую шляпу, песочного цвета жилет на голое тело и нарочно грязные, замызганные в вековой пыли штаны. На плече у Петровича висел смотанный хлыст, который он придерживал одной рукой, а в другой держал сапёрную лопатку.

— Ага-а-а-а! — как можно громче протянул он, глядя себе под ноги. — Как интере-е-е-есно!

— Это кто? — не понял прораб.

— Я археолог! — всё так же громко ответил домовой. — Индиян Петрович, собственной персоной! Я тут совершенно случайно прогуливался в этом районе! И совершенно случайно кое-что заметил!

Тут он присел на корточки и лопатой сковырнул кусок тротуарного камня, — тот самый, что мы с ним расшатывали добрую половину ночи. Затем сделал круглые глаза, крикнул:

— Да ла-а-а-адно⁈ Кажется, я совершенно случайно что-то обнаружил! — и поднял кусочек разбитой чашки из «Марины». — Батюшки!

— Что же там такое, Индиян Петрович⁈ — подключился я.

— Кажется, это осколок керамической вазы, которой минимум три тысячи лет!

— Вы издеваетесь? — прораб поднял бровь. — Венеции всего тысяча шестьсот лет.

— Вы историк? — уточнил я.

— Нет, но…

— А вот Индиян Петрович да. У него и диплом соответствующий имеется, — сказал я и при этом прекрасно знал, о чём говорю. В ночи домовой экстерном сдал все необходимые экзамены в одном из подмосковных онлайн-вузов и получил корочку. Так что теперь он историк, археолог и нейрохирург заодно, — за третью профессию давали скидки.

— Да-да! — кивнул домовой, распрямляясь. — Я историк! Я знаю!

— Ничего не понимаю…

— А чего непонятного? — хохотнул я. — Стройка ваша заморожена по причине того, что на её месте идут археологические раскопки. Это же очевидно.

— Знаете, у меня есть стойкое ощущение, что всё это подстроено.

— Подстроено⁈ — крикнул Петрович, потрясая осколком чашки. — Да вы хоть знаете, что это такое⁈ Это же важнейший артефакт династии Хой, который может пролить свет на… э-э-э… на происхождение видов! Вот, смотрите! Тут даже текст на древнехойском сохранился: «Я ядрёный, как кабан, я имею свой баян». Хм-м-м… что бы это могло значить?

— Да это же безделушка из сувенирной лавки!

— Вы археолог? — снова прибегнул я к нехитрому приёму.

— Нет, но…

— А вы, Индияна Петрович?

— Я археолог, — довольно заявил домовой.

— Ну тогда скажите нам что-нибудь по-арехологически.

— Культурный слой, стратиграфия, зольник! — важно заявил Петрович. — Радиоуглеродное датирование!

— Вот видите, — я снова повернулся к прорабу. — Поэтому я предлагаю каждому делать выводы относительно своей работы.

— Кто на что учился! — хохотнул Петрович и тут забыл текст. — Ой…

Стоял теперь посередь улицы с хлыстом и осколком, и глазами хлопал.

— Четыре, — подсказал я.

— Четыре дня! — вспомнил домовой. — Мне нужно минимум четыре дня на то, чтобы всё тут исследовать!

— Вот видите? — спросил я у прораба. — Раз тут проходят раскопки, вы не имеете права ничего сносить. Таков закон. Это прописано в муниципальном кодексе.

— Да! — к разговору подключился синьор Вальмарано, на лице которого наконец-то расцвела улыбка. — Точно! Действительно, есть такой закон! А ну пошли вон отсюда, стервятники!

Не очень профессионально, конечно, но понять его можно. Прораб же достал телефон, отвернулся от нас, тихонько с кем-то переговорил, а потом грязно выругался и сказал своим ребятам разворачиваться. Кидая на нас с Петровичем недовольные взгляды, и бормоча под нос всякие нелицеприятности, строители уходили. И это главное.

— Синьор Маринари, браво, — похлопал меня по плечу Вальмарано, однако довольно скоро переменился в лице. — Вот только я один момент не понял. Четыре дня у нас есть, а что дальше? Они же вернутся и всё равно снесут дома.

— Они не вернутся, — улыбнулся я. — Потому что после раскопок знаменитый физик Джулия Бачокки-Кюри объявит у вас в районе радиационную тревогу. Потом по плану чаячий грипп. Потом какая-нибудь краснокнижная дичь в Каннареджо поселится… сахалинская кабарга, например? Ну а дальше, синьор Вальмарано… кто знает? Жизнь непредсказуема.

В ответ на это синьор префект улыбнулся, снял с себя воображаемую шляпу, поклонился и сказал:

— Маринари, вы гений. Не знаю даже, как смогу отблагодарить вас.

— К чему благодарности? Всегда приятно помочь хорошему человеку…

Интерлюдия. Аугуриели

Холодный липкий туман стелился так низко, что Аугуриели периодически приходилось приподниматься и смотреть: не сбился ли он с курса? Прямо сейчас домовой полз по мокрой земле, чувствуя, как грязь забивается под ногти и целыми кусками проскакивает за шиворот.

Лицо его было разрисовано чёрными и зелёными полосами, за спиной култыхался автомат, а рядом с ним по цепочке через каждый ряд виноградников ползли его бойцы. Домовые двигались настолько бесшумно, насколько это вообще было возможно.

А впереди, метрах в трёхстах, возвышалось уже знакомое каменное шато: стены из грубого камня, узкие окна-бойницы, черепичная крыша… на самом деле дом больше напоминал средневековую крепость. Крепость, в которой люпены засели навечно. Любая попытка подойти к нему была смертельной. Сальваторе и его французские союзники держали оборону уже вторые сутки. У них явно хватало и запасов, и терпения. Да и местность вокруг шато простреливалась на отличненько — кругом равнина с виноградниками.

Но Аугуриели сдаваться не привык, и это была уже пятая по счёту попытка штурма. И пока что, из-за тумана, она казалась ему самой удачной. В первые два раза, домовых клана Базилио просто оттеснили огнём. В третий раз помешали магические мины. В четвёртый люпены вообще кинулись в контратаку и гнали Аугуриели сотоварищи по прованской долине несколько километров.

И вот, наконец-таки, до дома осталось всего ничего. И всё вроде бы нормально, но…

— Стоп, — одними губами сказал Аугуриели и поднял руку. Жест был резким и недвусмысленным. Бойцы замерли, как вкопанные, поплотнее прижались к земле и, кажется, вовсе перестали дышать. Над виноградниками повисла тишина.

А остановился Аугуриели неспроста. В двух метрах от него стояло пугало. Обычное пугало, которых полным-полно на полях — деревянное перекрестье, старые тряпки, соломенная шляпа на голове из мешковины и так далее. Но чувствовалось в этом пугале что-то странное. Например то, что оно стоит на винограднике…

«Их вообще ставят на виноградниках?» — судорожно соображал Аугуриели, сознавая при этом свою несостоятельность в качестве агронома: «А если и ставят, то… зачем так много-то⁈»

И впрямь. По пугалу на ряд, так же, как и его бойцов. Только лишь в поле зрения Аугуриели насчитал уже десяток, и все они… да, кажется, все они были повёрнуты лицом в его сторону. Чёрные пустые дыры вглядывались Аугуриели прямо в душу. Не к добру…

Слишком легко домовые клана Базилио подобрались к дому. Слишком тихо было вокруг. И слишком подозрительно ведут себя эти чёртовы пугала.

Аугуриели принял решение. Он уже заново поднимал руку, чтобы дать сигнал об отступлении, как вдруг ближайшее в нему пугало дёрнулось. Можно было сказать «качнулось на ветру», вот только никакого ветра не было. Ну а затем…

— Твою-то мать…

Затем пугало медленно, с хрустом деревянных суставом, выдернуло само себя из земли. Распрямилось во весь рост, взревело и бросилось прямо на Аугуриели.

— Отходим! Отходим!

И ад разверзся на полях Прованса. Понятное дело, что пугало не было живым в привычном смысле этого слово — оно двигалось будто марионетка в неумелых руках, рваными и дёргаными движениями. Однако тем же хуже! Ведь что мертво, как известно, умереть не может…