Виски пульсировали под полуденным солнцем, пока она записывала последнее дело за день: две уличные оборванки, обвинённые в краже хлеба. Проверяя их сделку — что он будет её щитом, — она прямо в лицо разъярённому пекарю солгала, что девочки не брали хлеб. Она вновь стала свидетельницей редкой улыбки Кадры, когда он поддержал её, нарушив своё доселе незыблемое правило не лгать, словно их договор значил для него больше.

Пока базар пустел, она украдкой наблюдала, как он невозмутимо предлагает пекарю золотой аурей в качестве компенсации за потерянные буханки. Проходя мимо юных хлебных воришек, он с ловкостью карманника незаметно уронил что-то из рук. Младшая девочка с изумлением рассматривала кошель с ауреями, материализовавшийся в её руках. Вторая открыла рот от удивления, когда Кадра кивнул в сторону выхода с базара. Перо в руке Сарай ослабло, чернила расплылись по вердикту при осознании того, что Кадра только что подбросил детям столько золота, что им хватило бы на хлеб на годы вперёд, и никто этого не заметил.

Ходят слухи, что он был уличной крысой, найденной в подворотне в подростковом возрасте. Её сердце сжалось при воспоминании о словах Цисуре. Тетрарх. Убийца. Уличная крыса. Ни один из этих титулов не подходил.

Желание проветрить голову было настолько сильным, что, когда Цисуре предложила выпить, пока их Тетрархи совещаются — с оговоркой, что в этот раз без сломанных носов, — Сарай согласилась.

Ужин проходил оживлённо. Анек делилась историями о странном деле на этой неделе — мужчина настаивал, что он — перерождённый Наадуир; Цисуре вздрагивала, вспоминая свой первый визит на окраину Эдессы — «там так грязно»; а Харион отпускал сальные шуточки, чем глубже погружался в свою амфору. Проблемой была сама Сарай.

— Ты уже час хмуришься на свой суп. — Цисуре коснулась её локтя, когда Анек ушла за добавкой. — Что-то не так? Кадра заваливает тебя работой?

Харион издал пьяный смешок:

— Это всё, что он делает?

Сарай отложила ложку:

— Просто дело одно было. — Рассказав об утренней встрече с воришками, она умолчала о своей лжи и сосредоточилась на пожертвовании Кадры. — Просто думаю об этих детях.

Цисуре уставилась в свою тарелку, её лицо напряглось.

На губах Хариона заиграла змеиная улыбка:

— Ты уверена, что думаешь о детях, а не о нашем национальном безумце?

Мышца под глазом Сарай дёрнулась:

— Да.

— Как скажешь. А теперь успокойся и не устраивай сцену, — добавил он, когда её челюсть сжалась. — Боги, ты можешь забрать барменшу из бара, но она притащит бар с собой.

Ей оставалась секунда до того, чтобы выплеснуть на него суп, когда вернулась Анек, уверенно перекрыв своим голосом шум заведения:

— Кстати, распутник, я только что столкнулась с тремя женщинами, каждая из которых настаивает, что ты спишь именно с ней, а остальные лгут. Они сцепились в споре прямо снаружи, если хочешь пойти разобраться. Там уже собирается толпа.

Сарай фыркнула, наблюдая, как Харион, приобретя подозрительно зеленоватый оттенок, бросился наружу. Она одними губами поблагодарила Анек, когда Цисуре заговорила, её лицо стало серьёзным.

— Нет причин для противоречивых чувств. Кадра не помогал этим детям, — в её голосе просочился лёд. — Он купил их расположение, да и расположение всех остальных.

— Никто не видел, как он это сделал. Это была случайность, что я… — Сарай вздрогнула, когда кулак Цисуре ударил по столу.

— Кадра лишил этих детей нормальной, закаляющей душу работы. Такой, какая была у тебя. Теперь они профукают эти деньги и будут вечно ждать подачек. Вот кто он такой.

Над их угловым столиком воцарилась холодная тишина. Сарай ошарашенно смотрела на свою давнюю подругу. Анек, нахмурившись, задумчиво вертела в руках метательный нож. На лице Цисуре мелькнуло удивление, словно она сама не ожидала такой резкой реакции.

— Это может прозвучать сурово, — поспешно добавила она. — Но Тетрарх Аэлиус говорит…

Анек простонала:

— Пожалуйста, остановись. Можешь проповедовать о Тетрархе Аэлиусе в другой вечер.

Цисуре покраснела:

— Ты так говоришь, но сама бы стояла перед ним на коленях, будь он здесь.

— Встала бы. Но потому что он Тетрарх, а не бог.

Грудь Цисуре вздымалась. Прежде чем она успела разразиться тирадой, Анек положила на стол несколько денариев, похлопала её по плечу в знак прощания и, кивнув Сарай, ушла. Цисуре вспыхнула от гнева.

Сарай выдохнула. Она не ожидала, что за четыре года Цисуре останется прежней, но её оскудевшее сострадание стало горьким сюрпризом. Время поистине было самым жестоким из богов.

— Ты же знаешь, что Кадра безумен? — прошептала Цисуре спустя мгновение.

— Разумеется.

— Я просто подумала… на секунду показалось, что ты заинтригована. Он не давал тебе ту монету, знаешь ли. Нет нужды отождествлять себя с этими девчонками.

— Меньше всего я об этом думала!

Губы Цисуре сжались в тонкую линию:

— Я знаю, как ты заводишься из-за таких вещей…

— Не надо.

— Он не тот мужчина, который спас бы тебя в Арсамее, и сейчас он этого не сделает! — Увидев взгляд Сарай, Цисуре схватила её за руки. — Бросить горсть монет уличной крысе не делает его Святым.

— Я прекрасно это понимаю! — Сарай боролась с желанием кричать, и Цисуре вздрогнула. — Ты правда думаешь, что я запишу его в Святые из-за одного поступка? Ты…

— Ему так легко манипулировать тобой. Демонстрация праведного гнева или…

— Пожалуйста, просто прекрати.

— Послушай, я…

— Не надо этого говорить, — отрезала Сарай. — Если ты считаешь меня легковерной — пускай. Но не надо объявлять об этом на всю таверну.

— Ты постоянно злишься. — В глазах Цисуре заблестели слёзы. — Это такое разрушительное чувство.

Сарай обхватила голову руками:

— Прости. Я пойду.

— Нет! Просто выслушай меня. — Цисуре шмыгнула носом. — Четыре года назад, видеть тебя… такой… ты не представляешь, как мне было тяжело. Я могла бы выбрать гнев тогда, но я этого не сделала. И я… я присутствовала на одном из судов Тетрарха Аэлиуса. Истец был ужасен, обвинял Тетрархию во всех мыслимых преступлениях. Он даже выхватил клинок. Кадра сжёг бы его заживо, но Тетрарх Аэлиус не поддался на провокацию. Он просто приказал вывести его из зала суда. И я поняла, что это хороший человек, надёжный человек. Но ты не можешь сказать того же о Кадре. Его наследие — это кровь и безобразие. Ты не должна об этом забывать.

— Я не забыла. — Проблема была в том, что ей было всё равно.

Может быть, они с Цисуре не так уж отличались. В какой-то степени она действительно видела в Кадре воплощение той справедливости, о которой мечтала в детстве, при этом болезненно осознавая, что он — могущественный манипулятор. Цисуре видела безопасность в Аэлиусе, потому что он был полной противоположностью Маруса. Сарай подавила стон. Боги, мы же обе не в себе.

— Ты хоть что-нибудь нашла? — робко решилась спросить Цисуре.

Перед глазами всплыли Хельвус и Йовиан. Она покачала головой.

Подруга поморщилась:

— Прошло уже полтора месяца.

— Я стараюсь. Клянусь Умеренностью и Временем, я чувствую, что постарела на год с тех пор, как приехала сюда.

— Ты справишься. Ты всегда была сильной. — Цисуре обняла её. — Найди что-нибудь, чтобы засадить Кадру в шахты, и мы будем горбатиться на этой работе, пока не поседеем.

Тревога пробежала по её спине:

— Ты всё ещё думаешь, что он причастен к смертям Просителей?

— Он монстр. — Цисуре посмотрела на неё так, будто не могла поверить, что Сарай задала этот вопрос. — Это то, что делают монстры.

Когда она ушла, Сарай уставилась в свою тарелку, гадая, не попалась ли она в старую как мир ловушку, решив, что этот монстр может быть другим. Тысячи мимолётных образов пронеслись перед её глазами. Саркастичный, но никогда не оскорбляющий её. Вечно забавляющийся, но редко проявляющий искреннее веселье. Та глубокая, тихая манера, с которой он разговаривал с ней, почти нежная.