— А эти глаза… — другая женщина издала звук, выражающий отвращение. — Он выглядит как чернополосый медведь, понимаешь? Только и ждёт, чтобы пролить кровь.

Сарай сомневалась, что эта дама хоть раз в жизни приближалась к чернополосатому медведю ближе чем на сотню футов.

— А что насчёт его новой Просительницы? Той, что спит с ним, — спросил второй мужчина. — Мы можем что-нибудь с ней сделать?

— Если он с ней спится, то я — Святая. Видел её сегодня: она самая невзрачная из всех, кого я встречал.

Сарай уставилась на свои руки. Справедливо. Она мечтала, чтобы они ушли. Из-за их разговора она почти не слышала музыку.

— Он убивает всех своих любовниц, — настаивал второй мужчина. — Вот почему о них ничего не слышно. Он использует эту северянку как щит. Готов поспорить, тела спрятаны в его башне. Если мы возьмём девчонку, то сможем вломиться, добыть доказательства и избавиться от него.

Так, с меня хватит. Она отдёрнула занавесь и с невозмутимой улыбкой вышла наружу. Группа дворян и глав гильдий подпрыгнула от неожиданности.

— Я пока не видела никаких тел, но обязательно буду держать вас в курсе, — она одарила каждого из них уничтожающим взглядом. — А теперь, если позволите, мне нужно сообщить Тетрарху, с которым я «сплю», об очень зловещем заговоре с целью штурма его башни.

Они смотрели на неё с полным безразличием. Один из них уже открыл рот, чтобы ответить, но тут послышались тихие шаги, и из тени вышла фигура, вставшая у неё за плечом. Сарай даже не нужно было поворачиваться: застывшие лица собеседников красноречиво выдавали его личность.

Смоляно-чёрные глаза Кадры — пугающие даже в лучшие дни — сейчас излучали такую сдержанную ярость, что компания мужчин превратилась в запинающихся, недовольно бормочущих слюнтяев. Но когда он повернулся к ней, на его лице застыло лишь то же удивление и замешательство, что и в день, когда она спровоцировала «Красную Тунику» на драку. Как будто он не ожидал, что она вступится за него, и теперь не знал, что делать с её преданностью.

Чувствуя себя так же неловко, она дала им всем шанс уйти. Нырнув обратно за занавесь, она поднялась по лестнице на узкий балкон. Спустя мгновение она услышала шаги за спиной. Кадра встал рядом, опираясь рукой о перила. Ощущение скрытого пламени, исходящего от него, окутывало её так медленно, что она не могла понять, горит ли она. Она вдруг почувствовала себя смертной перед одним из Проклятых. Очарованная, по-глупому стремящаяся сократить дистанцию.

Внизу танцевали люди. Цисуре и Аэлиус вели за собой всех остальных; звёзды в серебряных нарядах мерцали в полумраке бального зала. Харион умудрился затащить на танцпол какую-то несчастную девушку, а Анек, кружившая свою партнёршу, выглядела так, будто та уже наполовину влюблена в них.

— Не танцуешь? — краем глаза Сарай видела, как Кадра изучает её профиль.

— Предпочитаю наблюдать. — Помедлив секунду, она добавила остальную часть правды: — И я не умею.

— А если бы умела?

— Не знаю. Думаю, я была бы весьма разборчива в выборе партнёра.

Наверное, он был бы великолепным танцором, подумала она. Таким же элегантным вне боя, как и в нём. Их собственный танец был странным: избегание, пересечение, преднамеренное движение навстречу друг другу. И постоянное наблюдение.

Бросив взгляд вниз на кружащихся танцоров, она отвернулась, когда пол под ногами вдруг покачнулся. Он среагировал молниеносно, сжав её локоть в момент, когда она пошатнулась. Тепло разлилось там, где его ладонь коснулась ткани. Схватив воздух ртом, она отстранилась. Его взгляд упал на бокал с вином в её руках, и она нахмурилась.

— Со мной всё в порядке, Тетрарх Кадра. За весь вечер я выпила всего один бокал. Я просто… плохо переношу высоту.

Он задумчиво посмотрел на неё:

— И всё же, ты здесь.

Они говорили уже не о высоте.

— Я хотела проверить, поможет ли это.

Он, казалось, сделал крошечный шаг ближе. Балкон будто стал теснее.

— Помогло?

— Нет, — теперь они были зеркальным отражением друг друга. Рука на перилах — лишь беглый дань уважения празднику, но сами они были повернуты друг к другу. Она ненавидела это чувство. Ей хотелось сделать шаг навстречу. — Теперь я понимаю, почему вы не ходите на такие приёмы. Вращаться в высших кругах не значит иметь силу изменить их.

Едва заметная улыбка тронула его губы:

— Не всем же нам подсыпать снотворное и брить наголо своих обидчиков.

Её щёки вспыхнули. Чёртова Цисуре.

— Я была гораздо моложе, и в итоге это оказалось не такой уж гениальной идеей. В наказание я целый год драила отхожие места.

— Именно тогда ты перестала защищать себя?

Она подняла взгляд:

— Что… — слово оборвалось, а тёмное, снисходительное выражение в его глазах выбило её из колеи ещё сильнее. — Какое это имеет значение?

— Энниус, суд, сегодняшний вечер — ты бросаешься на амбразуру, защищая каждого. Но только не себя.

— Потому что это неважно.

— Почему это должно быть неважным?

— А вам-то какое дело? — огрызнулась она и поняла, что выдала себя, когда его улыбка стала шире.

Тишина, расцветшая между ними, была мягкой и понимающей. Спустя мгновение она опустила голову и вздохнула.

— Трудно постоянно доказывать окружающим свою человечность. — Она уставилась на свои дрожащие пальцы на перилах, находившиеся в каких-то дюймах от его руки. — Не просто то, что ты человек, а то, что ты… достоин всех благ, полагающихся человеку. Крыши над головой, честной платы за свой труд и правосудия, когда тебя незаслуженно обидели. — Жар уколол глаза изнутри. — Но так многие в это не верят. Они всю жизнь проповедуют, что люди — это лишь инструменты для извлечения выгоды. Отстаивать себя перед этими людьми, — она кивнула в сторону увешанных драгоценностями гостей и покачала правой головой, — невозможно. Ты одновременно и истец, и ответчик, и Проситель в одном лице. А они — юдексы. Они решат, что ты предвзята, что тобой движет зависть, и не поверят ни единому слову. Так зачем терять самообладание и платить за это дорогую цену, если можно просто не высовываться?

Ей едва удавалось удерживать голос, чтобы он не дрожал:

— Но защищать кого-то другого проще. Потому что они, по крайней мере, не чувствуют, будто весь мир ополчился против самого их существования. По крайней мере, они знают, что кто-то на их стороне. — В Арсамее это было пределом её мечтаний. Теперь же она даже не пыталась. — Вот и всё. На этом вопросы исчерпаны, Тетрарх Кадра?

Она моргала до тех пор, пока пелена перед глазами не рассеялась, и посмотрела на него. В ушах нарастал гул. Потому что каким-то образом она умудрилась разжечь в Кадре настоящий пожар.

Что-то тихое и смертоносное горело в его глазах.

— Выбери меня. — Его голос звучал хрипло, челюсть была напряжена, словно он не хотел этого говорить. Словно она не оставила ему иного выбора, кроме как произнести эти слова.

Её молчание затянулось — обнажённое и натянутое, как струна. Прядь волос упала ей на лицо. Он нахмурился, протянул руку и, дождавшись её ошеломлённого кивка, аккуратно заправил локон на место. Мучительное тепло разлилось там, где его пальцы коснулись её кожи.

— Можете ли вы обещать, что, разрушив Тетрархию до основания, вы всё исправите? — прошептала она. — Если её не станет, измените ли вы всё к лучшему?

Электризующее напряжение на его лице погасло.

— Я — нет, — слова прозвучали пусто. — Но другие могут.

Это было правдой.

— Кто?

— У этого знания есть своя цена. Ты всё-таки хочешь меня? — В его едва заметной улыбке промелькнула смущающая чувственность.

Она скрестила руки на груди.

— Где там та группа глав гильдий? Пожалуй, мне стоит впустить их в твою башню.

Его плечи содрогнулись от тихого смешка. И впервые она позволила себе улыбнуться в ответ, позволить себе обмануться, что они — не враги, что башня Сидран была лишь дурным сном. Они стояли на балконе, глядя, как гости сходились и расходились, подобно морским волнам. Глядя, как они танцуют, возвышаясь над жизнями, которые сами же и разрушили.