Думать об этом, как и о многом другом, решил позже. Сейчас я помог Ирис подняться, и мы вместе проверили оружие возвращаясь к нашему маршруту. Трупы химер оставили там, где они упали. В этот раз ничего из них вырезать я не пытался. Да и того органа, вызывающего помехи, что уже есть, для Астериона должно было хватить. А набивать контейнеры кусками таронской биологии только потому,что она пережила несколько сотен циклов, мне почему-то расхотелось.

Дальше коридор постепенно сужался. Потолок опустился, зависнув сантиметрах в тридцати над головой, в стенах стало больше светлых прожилок, а под ногами появился упругий слой, неприятно пружинивший при каждом шаге. Пару раз казалось, что впереди кто-то двигается, однако чувства, включая интуицию, молчали. Ирис шла чуть впереди меня, удерживая пистолет здоровой рукой, и тишина между нами потихоньку становилась слишком вязкой.

— Слушай, а какая твоя родная планета? Помнится, слышал ваш с Астерионом разговор, да и ты уже как-то делилась рассказами о своей семье, штольнях и остальном… но я до сих пор представляю твой дом исключительно как очень большую шахту с плохим освещением.

Ирис сначала посмотрела на меня, словно проверяя, не шучу ли, а затем вновь перевела взгляд на проход.

— Холодная и каменная. Большая часть городов возведена возле горных цепей, так гораздо проще выстраивать районы под землей, потому что там, в реалиях климата, гораздо проще наладить производство, склады и жилые уровни. — дернув щекой, девушка словно погрузилась в воспоминания. — Когда я была маленькой, мне казалось, что любой настоящий город должен пахнуть камнем, горячим металлом и выбросами серы. Но я получила шанс, я чувствовала энергию, поэтому семья кое-как наскребла средств на мое обучение. А стоило впервые попасть на торговую станцию… Представляешь, я несколько циклов не могла привыкнуть к их стерильной чистоте!

Она говорила без прежнего раздражения, пожалуй, даже с большим количеством ностальгических ноток, и я решил осторожно поспрашивать ещё. Ирис помолчала, будто вытаскивала из памяти что-то давно отложенное, решаясь наконец на рассказ. Она говорила о небе, о сером свете, о временах года и сезонах бурь.

— После них облака исчезали почти полностью, небо становилось настолько тёмным, что звёзды можно было различить даже днём. Мать в такие дни вытаскивала нас наверх, хотя ветер всё ещё бил по лицу каменной крошкой и ледяной пылью с горных шапок.

— Нас? — переспросил, зацепившись за единственное слово.

Ирис на секунду напряглась и сразу вернула знакомую маску.

— Не сейчас, командир.

Дальше лезть под кожу девушке не собирался, мне не хотелось испортить отношения, с таким трудом построенные между нами. Поэтому несколько десятков метров мы прошли молча, пока справа не открылась разорванная оболочка, за которой начиналась огромная внутренняя полость.

Если верить карте, здесь когда-то проходил один из основных каналов крейсера, но верхнюю половину раздавило массой грунта и собственных тканей. На дне лежали высохшие оболочки, обломки снаряжения, но самих трупов Таронцев нигде не было видно. На закономерный вопрос, а где вообще мертвецы? Ирис лишь хмыкнула, и пояснила: они настолько прониклись биологическим развитием, что после смерти полностью разлагаются. Поэтому приходилось сосредоточиться на потенциально живых, а именно на химерах, которых могло быть гораздо больше, и в свою очередь опаснее.

Чтобы пройти дальше, нам пришлось сначала найти обходной путь. Тот был ниже, и мы спускались по наклонной поверхности, выглядящей точь-в-точь как высохшее сухожилие с одной из лекций в университете. Особенно тяжело было протиснуться между двумя костяными опорами и отдельно передавать контейнеры через особенно узкий участок.

Внизу, в отличие от верхних палуб, было заметно теплее. Воздух стал плотным, почти осязаемым, с металлической горечью на языке. Со стороны сферы возвращались слабые пульсации из глубин корпуса. Они не были похожи на живое сознание или отдельный организм. Скорее на остаточное движение огромной системы, где далеко-далеко ещё сохранялся минимальный обмен между органами всего крейсера.

Потом пространство расширилось почти до тридцати метров, и я остановился.

Перед нами находилось нечто. Нет, не так. Черт побери, перед нами находилось НЕЧТО! Переходное сердце, как называл его Астерион. Если бы не объяснения старика, я решил бы, что мы действительно залезли внутрь чудовища размером с небоскрёб. Орган занимал большую часть полости. Тёмная масса была стянута кольцами из серого материала, по её поверхности расходились десятки тысяч сосудов, многие из которых лопнули при падении или давно умерли, но глубоко внутри всё ещё мерцали маленькие фиолетовые точки.

— Это… ещё живое? — спросил я, стараясь не подходить ближе без необходимости.

— Не в привычном смысле. — тряхнула волосами наемница. — У Таронцев граница между устройством и организмом крайне условная. Одни узлы выращивают из настоящих тканей, другие собирают искусственно, потом всё соединяют общей нервной сетью. Вот конкретно это, по ним наши башковитые друзья разбираются хорошо, если верить докладам, оно одновременно является резонансной камерой, силовым органом и частью переходного контура. Посмотри на тот разрыв. Даже после падения ткань пыталась восстановиться. — указала пальцами в сторону девушка.

На одном из сосудов действительно вырос плотный нарост, полностью затянувший рваный край. Сотни больших циклов назад корабль падал, ломался и всё равно продолжал чинить себя, пока хватало на это энергии и внутренних ресурсов. От этой мысли двухкилометровый мертвец вокруг ощущался уже не пресловутой конструкцией, а чем-то гораздо более неприятным.

Схема Астериона вывела цель сбоку от сердца, за толстой защитной оболочкой. Фазовый резонатор находился именно там, где старик и предполагал, только добраться до него оказалось сложнее. Мембрана не реагировала ни на прибор Ирис, ни на первые импульсы, поэтому пришлось искать среди нервных волокон участок, куда раньше приходила команда раскрытия, и имитировать сигнал. Только спустя пару попыток ткань дрогнула под ладонью, как мышца, и сама собой стянулась вдоль естественного шва.

Изнутри вытекла вязкая прозрачная жидкость, от которой так, чисто на всякий случай, я поставил барьер. А Ирис посветила прибором в открывшуюся нишу. В переплетении белых волокон висел тёмный овальный объект размером примерно с мою грудную клетку.

— Фазовый резонатор. — сказала напарница, и впервые за долгое время в её голосе прозвучало настоящее облегчение. — Именно он нам нужен для переходного контура бота, точнее некоторые его функции и части. Если не поврежден, то, можно сказать, половина дела сделана.

Вот только радоваться пришлось недолго. Сам резонатор удерживали десятки связок, часть из которых уходила прямо в переходное сердце. Ирис сравнила увиденное, с той информацией, которую им предоставил Астерион, и выбрала три основных энергетических канала, велев мне держать в них ровную подачу нейтральной энергии, пока сама будет отсоединять устройство.

После первого импульса белые волокна налились фиолетовым светом, а по стенам ниши прошла мелкая дрожь, пока где-то в глубине крейсера раздавался глухой стон.

Мы замерли, чисто на рефлексах, надеясь, что это не химеры, бегущие к нам перекусить. И не что-то хуже. Но, к счастью, ничего больше не произошло, и Ирис продолжила работу.

Её инструмент не только перерезал живые связки, а запечатывал ткань после разделения. Чем-то напоминало электрокоагулятор, только гораздо больший по размерам. Я же удерживал питание и следил за обстановкой вокруг, стараясь одновременно не думать о том, что в нескольких сантиметрах от рук находится орган машины, способной когда-то пробивать ткань пространства, сокращая расстояние между системами в космосе.

Каждое новое движение девушки, каждое отсоединение, буквально отзывалось внутри сердца слабым сокращением. Первую пару я почти не заметил, на третьем уже перестал списывать все на фантазию и воображение, а после пятого невольно отсчитывал до конца процедуры. Это успокаивало ровно до того момента, пока один из сосудов у дальней стены сам собой не дёрнулся и снова не застыл.