Взгляд Демьяна задержался на моём лице. Я выдержала его, хотя запястье под перчаткой отозвалось неприятным теплом.

— Только если угроза пройдёт через твою метку.

Демьян посмотрел на моё запястье.

— Она уже там.

Я прикрыла рукавом серебряный круг.

— До утра я в своей башне, со своей группой и без вашего присутствия. Это тоже зафиксировано.

Он поднял глаза к моему лицу.

— Спокойной ночи, Вельская.

Прозвучало как угроза.

И как обещание.

Я не ответила.

Когда дверь за ним закрылась, Кира сказала:

— Он ужасный.

Марьяна вздохнула.

— И красивый.

— Марьяна.

— Что? Ужасные люди тоже могут быть красивыми. Это одна из причин, почему мир плохо устроен.

Я всё-таки улыбнулась.

Слабо.

Усталость навалилась сразу после того, как ректор ушёл. Мы закрылись в общем зале, Ника заставила меня выпить горькую настойку, Сольвей вернула Рябинку на подоконник, а Кира проверила все окна, будто могла руками выявить древний родовой взлом.

Я должна была лечь.

Но сначала открыла журнал восточной башни и внесла всё: вестника, приказ, угрозу вскрытия, старый круг, условия, преобразованную защиту, запись на стене, связь с Сердцем, отбор, который не отменён.

Перо двигалось медленно.

Рука устала.

Метка под рукавом пульсировала слабее.

Когда я дописала последнюю строку, журнал вдруг сам перевернул страницу.

На чистом листе проступила короткая запись.

Не почерком башни.

Другим.

Резким, мужским, с тёмной искрой в конце строки.

Первый пункт засчитан. Защиту она приняла. Пари продолжается.

Я смотрела на фразу.

Сон ушёл сразу.

За спиной Марьяна тихо спросила:

— Арина? Что там?

Я закрыла журнал ладонью.

Поздно.

Кира уже стояла рядом и успела прочитать.

— Какое ещё пари?

Глава 10. Пари

После старого круга ночь не стала тише. Восточная башня дышала вокруг нас осторожным теплом, но за окнами гроза била по куполу, и каждый удар напоминал: мы выиграли только несколько часов, не войну. Девочки сидели кто где — Марьяна на подлокотнике кресла с журналом, Ника у стола с мазями, Кира у камина, Сольвей рядом с Рябинкой, Таисия в тени у окна. Лада и Иветта держались ближе к свету. У всех были разные лица, но одинаковое понимание: теперь вопрос был не в метке. Вопрос был в том, кто уже успел поставить на нас ставки.

Некоторые слова меняют воздух быстрее заклинаний.

Пари оказалось именно таким словом.

Оно лежало на странице журнала чёрной строкой, короткое, сухое, чужое. Вокруг ещё стояли чашки после ночной настойки, на кресле висел плед, у окна спала уставшая Рябинка, а за стенами восточной башни гремела гроза. Всё было тем же.

И всё стало другим.

Кира первой потянулась к журналу.

Я закрыла страницу ладонью.

— Не трогай.

— Арина.

— Сначала фиксируем, потом делаем выводы.

Сольвей прижала чехол с Рябинкой к груди. Внутри тихо шевельнулся лист, будто даже растение понимало, что разговор стал опаснее.

— Какие выводы? Тут написано “пари продолжается”!

— Я вижу.

— И “первый пункт засчитан”!

Ника придвинулась ближе с лекарской тревогой на лице. От этой молчаливой поддержки стало легче держаться прямо.

— Тоже вижу.

— А ты слишком спокойно это видишь!

Я подняла на неё взгляд.

Кира замолчала.

Не потому что испугалась. Мы с ней были слишком давно знакомы для такого. Просто она поняла: если сейчас сорвётся она, мне придётся держать ещё и её. А сил уже оставалось мало.

Марьяна подошла медленнее.

На ней был домашний серый халат поверх платья, волосы распущены после косы, лицо бледное. Ника стояла рядом, сжимая лекарскую сумку. Сольвей держала Рябинку за плеть, хотя растение сонно тянулось к журналу, как к очень подозрительной почве. Таисия сидела в кресле у камина и смотрела в огонь.

— Это сообщение Демьяну? — спросила Марьяна.

— Скорее всего, — сказала я.

— Почему оно появилось в нашем журнале?

Он не двинулся ближе. Только воздух между нами стал холоднее, плотнее, как перед грозовым ударом.

— Из-за связанного маршрута.

Ника тихо выдохнула.

— То есть его личные сообщения могут приходить сюда?

— Не все. Только те, что прошли через старший маршрут и задели мою метку.

— Чудесно, — сказала Кира. — Теперь у нас ещё и почта мерзавцев.

Я убрала ладонь и переписала строку на отдельный лист. Потом поставила время, отметила источник:“журнал восточной башни, несанкционированная запись, вероятно направленная старшему маршруту Демьяна Ворона” .

Марьяна смотрела на меня так, будто я только что начала вышивать салфетку во время пожара.

— Ты правда сейчас оформляешь?

— Да.

— А потом?

Я дописала последнее слово, положила перо, дала чернилам высохнуть.

— Потом будем думать.

Кира резко прошлась по комнате.

— Что тут думать? Он поспорил на тебя.

Фраза ударила сильнее, когда прозвучала вслух.

Поспорил.

На меня.

В голове сразу сложилось слишком много сегодняшних деталей. Светловолосый Касс на станции: “отказала”. Рыжий: “вежливо”. Демьян, который улыбнулся после моего отказа. Его спокойное “редкие отклики интереснее обычных”. Его “до утра переживёшь”. Карточка у стола. “Первый пункт — защита”.

Нет.

Фактов всё ещё мало.

Но мерзкое ощущение уже вставало на место.

— Мы не знаем условий, — сказала я.

— Какая разница? — Кира обернулась. — Есть пари. Есть ты. Есть защита, которую ты сегодня приняла, потому что иначе тебя бы отдали под вскрытие. И кто-то уже пишет, что первый пункт засчитан.

— Разница есть. Мне нужно знать, кто спорил, о чём, когда и с какими ставками. И было ли это до маршрутной метки или после.

Марьяна тихо сказала:

— А если до?

Я посмотрела на журнал.

— Тогда Демьян Ворон открыл на меня охоту раньше, чем система поставила метку.

Сольвей зажала рот ладонью.

Ника подошла и положила руку мне на плечо.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Мне нужно понять.

— Понимать лучше сидя.

Это было разумно.

Я села в кресло у стола. Тело болело после старого круга, запястье гудело, в висках стучало. Но внутри вдруг стало удивительно тихо. Нет, не пусто. Скорее, всё лишнее отступило, оставив ясный список.

Первое: пари существует.

Второе: первый пункт связан с принятием защиты.

Третье: запись пришла через маршрут, значит, адресат связан с Демьяном.

Четвёртое: если я сейчас обвиню его без доказательств, он скажет, что это чужая провокация. И будет прав на уровне формальной логики.

Пятое: он уже завтра получит шанс объясниться, если придёт на диагностику.

Шестое: я не обязана ему верить.

Вот это было особенно полезно.

— Утром на диагностике я спрошу его при свидетелях, — сказала я.

Кира села напротив.

— Он соврёт.

— Возможно.

— Опять ты со своим “возможно”.

Я перевела взгляд с одного лица на другое, отмечая сжатые губы, напряжённые плечи и слишком ровное дыхание.

— Без него нельзя. Если он соврёт, мне нужны доказательства, что он соврал. Если скажет правду, мне нужно понять масштаб.

Марьяна присела на подлокотник кресла.

— Арина, ты сейчас рассуждаешь очень правильно. Но по-человечески... тебе больно?

Я посмотрела на неё.

И вот тут стало трудно.

Потому что да.

Больно.

Глупо и странно, учитывая, что я знала Демьяна один день. Один безумный день, где он больше давил, чем помогал, больше брал, чем спрашивал, и успел испортить мне репутацию до первой ночи в академии. Я не успела ему довериться. Не успела очароваться. Не успела придумать ничего мягкого.

И всё же было больно.

Потому что его внимание уже успело стать тяжёлым фактом моей новой жизни. Потому что он смотрел так, будто видел меня целиком. Потому что в старом круге остановился на один шаг, хотя хотел нарушить. Потому что поймал меня после падения и отпустил, когда я смогла стоять.