— Если почувствую, что тебя рвёт, вмешаюсь.

— Только чтобы удержать жизнь. Не чтобы поставить личную защиту.

— Если выбора не будет...

В его взгляде не было суеты. Только расчёт, злость и то тёмное внимание, от которого очень хотелось держать спину ровнее.

— Выбор должен быть всегда.

— Красиво звучит.

— Это не красота. Это условие.

Он медленно выдохнул.

— До полуночи два часа.

— Тогда откройте дверь.

Ректор посмотрел на Торна.

— Подготовьте старый допуск. Тарская, вы остаётесь свидетелем Министерства. Сомов ведёт девочек в безопасную комнату на первом этаже.

— Нет, — сказала Кира.

Я повернулась к ней.

Она смотрела упрямо, сжимая спинку стула.

— Мы не будем сидеть в комнате, пока ты там с ним и древними штуками.

— Кира...

— Арина, ты можешь быть правильной сколько угодно. Но мы не багаж. Мы твоя группа. И если нужен свидетель башни, пусть башня видит, что ты не одна.

Сольвей сразу кивнула.

— Рябинка тоже.

— Рябинка останется на первом этаже, — сказала я.

Листья в её чехле возмущённо поднялись.

— Это будет отдельный разговор, — добавила я.

Ника подошла ближе.

— Я нужна, если тебе станет плохо.

Марьяна взяла меня за руку выше метки.

— А я нужна, чтобы потом рассказать тебе, как красиво ты всех довела до нервного состояния.

Таисия тихо сказала:

— Восемь входят. Один ждёт за чертой.

Мы все замолчали.

— Это видение? — спросила я.

— Это дверь.

Наверху, за потолком, глухо щёлкнул замок.

Потом ещё один.

И ещё.

Восточная башня будто просыпалась этаж за этажом.

Лестница, ведущая к четвёртому уровню, осветилась тусклым серебряным светом.

Ректор резко повернулся к ней.

— Я не открывал доступ.

Торн поднял рамку.

— Башня сама признала запрос.

Демьян посмотрел на меня.

Метка на моём запястье вспыхнула новой строкой.

Ведьма, оспорившая личную защиту, может очертить границу до полуночи.

Ниже сразу появилась вторая строка.

Носитель старшего шторма допускается как угроза и опора.

Глава 9. Старый круг

Четвёртый уровень восточной башни не был похож на жилые этажи. Здесь пахло закрытым камнем, старой пылью и слабой горечью давно высохших трав. Узкий коридор вёл к круглой площадке, где стены были исписаны выцветшими знаками, а пол хранил следы сотен линий, наложенных одна на другую. В обычной академии это место назвали бы историческим залом. В Грозовом Пределе его просто закрыли и забыли, как забывают неудобную правду, если она слишком хорошо держится в камне.

На четвёртый уровень мы поднимались молча.

Я шла первой, потому что строка на моём запястье тянула вверх. Неприятно, но терпимо. За мной поднимались девочки. Ника держала лекарскую сумку открытой, Кира — руки свободными, что в её случае было опаснее любых флаконов. Сольвей всё же оставила Рябинку в общем зале, после чего выглядела так, будто совершила предательство века. Марьяна несла мой запасной блокнот и перо. Таисия шла последней из ведьм, проводя пальцами по стене, словно читала её через камень.

Демьян поднимался за чертой.

Так определила башня.

На ступенях между нами тянулась тонкая серебряная линия. Если он приближался, линия вспыхивала. Если отставал, метка на моём запястье начинала жечь сильнее. Получалось изящно мерзко: держи опасного мужчину рядом, но помни, что он обозначен угрозой и опорой одновременно.

Очень точное описание Демьяна Ворона.

Ректор и магистр Торн шли ниже. Госпожа Тарская осталась в общем зале восточной башни у журнала, чтобы фиксировать процесс через зеркало связи. Её лицо в зеркале выглядело так, будто она мечтала запретить всё, включая лестницу.

Лестница заканчивалась узкой площадкой перед тяжёлой дверью.

Дверь была старая. Не такая, как остальные в башне. Тёмное дерево, железные полосы, выцветшие контурные знаки по краям. На уровне глаз — круглый медный диск, внутри которого были выгравированы восемь тонких линий и одна широкая чёрная.

Восемь ведьм.

Один шторм.

Не нужно быть гением, чтобы понять символику. Хотя, честно говоря, после сегодняшнего дня я предпочла бы академию с менее говорящими дверями.

Метка на запястье вспыхнула.

Дверь произнесла:

Назовите волю.

Я посмотрела на ректора.

— Что именно нужно сказать?

Торн поднял рамку.

— В старых записях ведьма должна обозначить, что принимает круг испытания добровольно.

Демьян тихо усмехнулся.

— Добровольно под угрозой вскрытия.

Я повернула голову.

— Вы тоже видите проблему.

— Я вижу ловушку.

— Хорошо. Тогда не мешайте мне её переписать.

Он смотрел на меня снизу вверх, потому что стоял на ступень ниже. Даже так умудрялся выглядеть выше. Невероятная наглость природы.

Я положила ладонь на медный диск.

Он оказался тёплым.

— Арина Вельская, ведьма-контурница, староста экспериментальной группы, оспаривает принудительную защиту и входит в старый круг для очерчивания добровольной границы. Моё согласие распространяется только на проверку и формулу ограниченной защиты. Я не признаю личный отбор, личную пару или право собственности старшего шторма на мой контур.

Дверь молчала.

Слишком долго.

Затем диск нагрелся сильнее.

Воля принята частично.

Кира за моей спиной прошипела:

— Да они издеваются.

— Почему частично? — спросила я.

Дверь ответила:

Старый круг не знает права собственности. Старый круг знает право удержания.

Марьяна тихо сказала:

— Мне уже не нравится старый круг.

— Мне тоже, — ответила я. — Но он хотя бы честнее общего зала.

Дверь открылась.

За ней было темно.

Не просто не освещено. Темно так, словно свету здесь не рады. Воздух пах пылью, грозой, сухими травами и старым железом. Я подняла руку, вызывая ведьминский огонёк, но моя магия на ладони вспыхнула не серебром, а белым с чёрной каймой.

Демьян сразу напрягся.

Я ощутила это через метку.

Не хотела ощущать.

Но ощутила.

Комната открылась перед нами постепенно.

Четвёртый уровень оказался круглым залом под самым куполом башни. Узкие окна стояли по кругу, за ними металась гроза. В центре пола был выложен огромный контур: восемь серебряных дуг, соединённых тонкими ведьминскими нитями, и широкий тёмный разрыв в середине. По стенам шли старые записи, нанесённые прямо на камень. Некоторые фразы стерлись, другие темнели так чётко, будто их написали вчера.

У одной стены стояли пустые кресла с высокими спинками.

Восемь.

У другой — один чёрный стул, тяжелый, с металлическими подлокотниками.

Марьяна посмотрела на него и сухо сказала:

— Уютно, как в комнате для семейных праздников.

— Не трогайте ничего, — предупредил Торн.

— Мы и не собирались обнимать мебель, — ответила Кира.

Я сделала шаг внутрь.

Серебряные дуги на полу вспыхнули.

Девочки вошли следом. Каждая дуга под ногами отвечала своим оттенком: у Ники мягкий зелёный свет, у Киры красновато-золотой, у Сольвей густой травяной, у Марьяны тёплый янтарный, у Таисии двойной — серый и золотой, у Лады мягкая бытовая вязь, у Иветты холодный зеркальный блеск. Моя дуга вспыхнула белым и сразу потянулась к тёмному разрыву в центре.

Демьян остановился у порога.

Серебряная линия на ступенях стала яркой.

— Один ждёт за чертой, — тихо сказала Таисия.

Демьян посмотрел на неё.

— Что ещё видела?

— Если войдёшь раньше, стекло лопнет.

— А если позже?

Таисия повернула голову ко мне.

— Она упадёт.

Спасибо.

Очень точное окно возможностей.

Ректор поднял руку.

— Никто не начинает без моей команды.

Но зал уже начинал.

Записи на стенах проступали одна за другой, словно круг проснулся и решил сразу показать всё, что копил десятилетиями. Я подошла ближе к ближайшей стене и стала читать.