Марьяна заглянула через плечо.

— Завершена?

— Да.

— И что ты чувствуешь?

Я дала себе секунду на вдох. Ответ лежал на языке, но воспитание всё же удержало меня от лишней резкости.

— Усталость.

— Арина.

— Огромную усталость.

— Арина.

Я посмотрела на неё.

Она смотрела слишком внимательно.

— И свободу, — сказала я тише.

Марьяна улыбнулась.

— Вот это записывать не буду. Это твоё.

Вечером ректор собрал старший курс в общем зале.

Я не хотела идти.

Тело болело, рука была перевязана, голова гудела, а душа требовала одеяло, чай и полное отсутствие родовых советов в радиусе пяти километров. Но Демьян собирался говорить публично, и эта сцена касалась меня.

Значит, я должна была видеть.

На этот раз в общем зале для нас стоял нормальный стол.

Восемь мест.

Восемь приборов.

Восемь карточек с нашими именами.

Моя карточка стояла рядом с Марьяной и Никой.

Не у боевого стола.

Маленькая вещь.

Очень большая.

Когда Демьян поднялся перед старшим курсом, зал замолчал быстрее, чем от ректорского посоха.

Он стоял внизу у преподавательского стола, без браслета, в чёрной форме, с перевязанной рукой. Лицо спокойное, голос ровный.

— Вчера после прибытия экспериментальной группы я заключил пари, предметом которого стали действия адептки Арины Вельской. Пари касалось её защиты, учебной пары, места рядом со мной и визита в мою башню. Я использовал давление ситуации и её ответственность за группу как преимущество.

В зале никто не двигался.

Я сидела за своим столом, пальцы сложены на коленях.

Марьяна держала меня за рукав.

Кира смотрела на Демьяна сурово, но уже без желания немедленно убить. Прогресс. Небольшой. Хрупкий.

— Пари отменено, — продолжил Демьян. — Все участники будут внесены в дисциплинарный протокол. Любые слухи о том, что адептка Вельская признала личный отбор, просила личной защиты или принадлежит моему маршруту, являются ложью. Она не была моей ставкой. Я сделал её ставкой. Это моя вина.

Вот теперь в зале начался шум.

Не громкий.

Потрясённый.

Для Демьяна Ворона сказать “моя вина” при старшем курсе было, кажется, равносильно обрушить часть горы.

Он дождался тишины.

— Новый договор Сердца отменяет удержание ведьм старшими маршрутами. Любая связка требует согласия. Кто попробует проверить это на практике против экспериментальной группы, будет иметь дело сначала с ректором. Потом со мной.

Ректор посмотрел на него.

— Ворон.

Демьян слегка склонил голову.

— В рамках дисциплинарных правил, господин ректор.

В зале кто-то нервно кашлянул.

Я впервые за вечер позволила себе короткую улыбку.

После собрания мы вышли в коридор одними из последних.

Демьян ждал у окна.

Не у двери, чтобы не выглядеть преградой. У окна. На расстоянии. В руках у него была моя серебряная шпилька. Я и забыла, что он не вернул её после Сердца.

Марьяна увидела и сразу сказала:

— Мы пойдём медленно. Очень медленно. Но рядом.

— Марьяна.

— Я воспитанная. Я просто намекаю.

Кира добавила:

— Если он скажет что-то глупое, кашляни.

— Кира.

— Что? Я тоже воспитанная. Уже никого не бью.

Они отошли на несколько шагов.

Демьян подошёл.

Остановился.

Протянул шпильку.

— Твой якорь.

Я взяла.

— Благодарю.

— Спасибо, что дала сигнал.

— Вы ответили правильно.

Пальцы крепче легли на край рукава. Я удержала лицо спокойным, хотя внутри всё уже собиралось в тугой узел.

— Я хотел войти.

— Знаю.

— Очень хотел.

— Знаю.

Он посмотрел в окно. За стеклом гроза расходилась. Впервые за сутки над куполом виднелась полоска чистого неба.

— Я всё ещё буду хотеть, — сказал он.

— Держать?

— Защищать так, как умею.

Я слегка повернула запястье, пряча дрожь пальцев в складках рукава. Голос должен был остаться ровным, даже если внутри всё спорило с этим требованием.

— Тогда учитесь иначе.

Он повернул ко мне лицо.

— Буду.

Простое слово.

Слишком тяжёлое для обещания, слишком честное для красивой фразы.

Я кивнула.

— Хорошо.

— Арина.

Снова имя.

Теперь уже без метки, без системы, без приказа.

Только он.

— Да?

— Можно я провожу тебя до башни?

Я посмотрела на него долго.

Потом на девочек, которые стояли дальше и старательно делали вид, что не слушают всем телом.

Потом на собственное запястье.

Метка молчала.

Решение было моим.

— Можно, — сказала я. — До двери. Не внутрь.

Его ответный кивок был коротким, но я заметила, как он принял границу без малейшего спора. Коридор за общим залом тянулся к восточной башне длинной тёмной лентой, за окнами снег мешался с остатками грозы, а впереди шли мои девочки, нарочно медленно и нарочно громко обсуждая чай. Я впервые за день позволила себе идти рядом с Демьяном без ощущения, что каждый шаг уже записан чужой рукой.

Он кивнул.

— До двери.

Мы пошли рядом.

Не как личная пара.

Не как пари.

Не как защита, которую мне навязали.

Просто рядом.

И этого на сегодня было достаточно.

Эпилог. Сама

Три месяца — странный срок. Достаточный, чтобы заменить разбитые зеркала, подписать новые правила и научить служащих не вздрагивать при слове “ведьминский допуск”. Недостаточный, чтобы все перестали оглядываться на восточную башню, когда над куполом гремела гроза. Грозовой Предел менялся не сразу. Камень вообще меняется медленно. Люди — ещё медленнее. Но изменения уже были видны в мелочах, а мелочи я уважала куда больше громких обещаний.

Через три месяца Грозовой Предел всё ещё выглядел угрюмым.

С этим, похоже, уже ничего нельзя было сделать.

Скала под академией стояла чёрная, мосты всё так же дрожали под ветром, купол собирал молнии по вечерам, а центральная башня смотрела на мир с таким видом, будто лично проверяла дисциплину облаков. Но теперь в этом мрачном величии появилось что-то живое.

На восточной башне висели зелёные ведьминские фонари.

Сольвей добилась разрешения высадить у входа ряд грозовых рябин, и Рябинка, ставшая после истории с Сердцем почётной героиней группы, каждый день проверяла молодые деревца как строгая старшая родственница. Кира открыла факультатив по безопасному обращению с алхимическими реакциями, хотя слово “безопасному” в её исполнении иногда вызывало у магистра Сомова нервный тик. Ника помогала в лечебном крыле и уже трижды поставила на место боевых адептов, которые считали, что перевязка крепче держится, если не признавать боль. Иветта заново настроила зеркала башни: теперь каждое отражение сначала спрашивало разрешение. Марьяна стала хранительницей журнала восточной башни и обращалась с ним так гордо, будто это был королевский архив.

Таисия однажды сказала:

— Теперь птицы клюют только хлеб.

После этого все решили, что это хорошее предсказание.

Я сидела в библиотечной нише восточной башни и проверяла новый договор связок для учебной программы. За окном шёл снег. Не сильный, мягкий, густой. Он ложился на карнизы, на мосты, на крыши, на новые зелёные фонари. Академия стала тише под снегом. Даже гроза за куполом казалась далёкой.

На моём запястье остался серебряный круг.

Чёрный ворон внутри него тоже остался, но стал маленьким, тонким, больше похожим на знак пройденной дороги, чем на метку. Магистр Торн говорил, что со временем он может исчезнуть. Ника — что кожа восстановится. Марьяна — что если не исчезнет, мы внесём его в список “вещей, которые Арина победила, но они решили остаться для эстетики”.

Я пока не решила, хочу ли, чтобы он исчез.

Сложный вопрос.

Не все шрамы про боль. Некоторые — про границу, которую удалось удержать.

В дверь постучали.